Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

P

(no subject)

Новости жизни при коронавирусе.
С. занимается в футбольной секции.
Сегодня пришло сообщение, что занятие завтра состоится строго по расписанию.
Но оно будет дистанционным.
P

(no subject)

Когда я собирался появиться на свет, живот у мамы был такой большой, что все были уверены, что меня двое.
УЗИ тогда не было, и коляску купили заранее - двойную, для близнецов.
Но я родился один, и коляска досталась мне вся целиком.
P

(no subject)

Небольшой юбилей – два года работы.
С двух лет в компании начинают полагаться надбавки за выслугу лет.
Не без меня зарегистрировано за это время десять лекарственных препаратов, с моим хотя бы минимальным или чуть менее того участием в той или иной роли завершились, продолжаются или начинаются уже больше двадцати клинических исследований.
P

(no subject)

Прочитали с А. историю про доктора Айболита, который поехал в Африку лечить зверей.
Рассматривая в книге последнюю картинку, на которой изображён бодрый Гиппопотам, А. задумчиво спросил:
- Ему свечку в попу вставили?
И, увидя на моём лице невысказанное «Почему??», неуверенно добавил:
- Так всегда делают [когда болеешь]…
Ну, да…
Мне как-то раньше в голову эта мысль не приходила, но по иллюстрации Сутеева исключить такой метод лечения нельзя…

Collapse )
R

(no subject)

Совершил сегодня хороший поступок.
Нет, это, пожалуй, некорректно говорить «хороший».
Потому что кто его знает, к чему это привело.
Точнее сказать – правильный.
Опять не то.
Честный. Да, честный.
Я совершил сегодня честный поступок.
Добираюсь от работы домой на автобусах за 50 рублей водителю.
Сегодня вечером взошёл по ступенькам в подъехавший на остановке автобус и протянул пятисотрублёвую бумажку.
Водитель стал доставать сдачу, отсчитал четыреста пятьдесят, сунул их мне в руку, но, видимо, от беспокойной своей жизни уже забыл, с чего всё начиналось, и туда же приложил мою пятисотку.
Я её достал из пачки полученных бумажек и вернул обратно водителю.
Тот в недоумении сначала не понял, в чём дело, а потом его озабоченное лицо посветлело, он взял денежку, и мы расстались: шофёр вернулся к вождению автобуса, а я выбрал свободное место и сел на него.

Чуть позже меня окликнул встречный дядька и попросил прикурить.
Я не курю.
Дядька некоторое время осмысливал эту информацию и, когда я уже шагов на десять от него отдалился, громко сказал мне вдогонку: «Счастливый человек!».
Счастливый ли я?
Я, не оборачиваясь, развёл руками – то ли соглашаясь, то ли нет.
Я шёл домой из поликлиники, где забирал свой рентгеновский снимок, который должен был показать, какие страшные повреждения может нанести уже немолодому организму случайно упавший на ногу его собственный складной зонтик.
В рентгенкабинете медсестра лет тридцати долго искала мой снимок, потом достала два с похожими фамилиями, но с разными годами рождения, отличающимися лет на десять.
Ваш какой год, спрашивает.
Тот, который постарше, отвечаю.
Недоверчиво смотрит на меня и, помедлив, отдаёт.
Это просто я так, наверное, молодо и прекрасно выгляжу.
А раньше, лет пятнадцать-двадцать назад, я выглядел ещё моложе и прекраснее.
M

Лев Дуров «Грешные записки»

Слов нет, военный госпиталь не лучшее место для юмора. Но такова уж жизнь, репертуар которой никогда не ограничивается одним жанром: трагедией или комедией. На одной сцене бушуют нечеловеческие страсти со скрежетом зубовным, а на другой раздается гомерический хохот. Смеются над нелепостью положений, над глупостью, над беспредельной наивностью – да мало ли над чем могут потешаться люди, если уж им не зазорно даже над сбой смеяться!
А поскольку эти сцены находятся по соседству, то зачастую происходит смешение жанров.
Палаты, в которых лежали Ванечка и Витёк, были, можно сказать, тоже по соседству. И в то время, когда на одной сцене (в Ванечкиной палате) занавес опустился, на другой действие только начинало развиваться.
Витёк был моим другом, и мне доставляло большое удовольствие потешать своей самодеятельностью именно ту палату, где он лежал. Я одновременно пел, отбивал чечётку и не забывал строить рожицы поуморительнее, чтобы было веселее. Пел я, конечно, не оперные арии и даже не русские народные песни. У меня был свой репертуар, который пополнялся за счёт услышанного на всяких пьянках-гулянках и от местных пацанов.
Не помню, что я исполнял в тот раз, но последнюю частушку запомнил хорошо:
Сидит Гитлер на заборе,
Просит кружку молока,
А колхозник отвечает:
«Хрен сломался у быка!»
Сбацав последнее колено отбивочки, раскинув в присядке руки, я закончил свой номер. Раненые, покатываясь со смеху, оглушили меня аплодисментами.
– Ну, Швейк! Ну, даешь! Ну, артист!
Только санитарка тётя Паша, стоя в дверях, укоризненно качала головой.
– Выдрать его надо как сидорову козу, а они радуются, кобели, да ещё руками хлопочут. Тьфу ты, Господи!
И собралась в знак протеста уходить.
– Тётя Паша! – закричал Витёк. – Куда ты? Он ещё и не такое знает! Не уходи, послушай! Про Геббельса! Вали, Швейк! – И он тряхнул своей красивой кудрявой башкой.

Collapse )