Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

M

Даниил Краминов «В орбите войны. Записки советского корреспондента за рубежом 1939-1945 годы»

Обстановка на Западе, с которой я познакомился уже в первые дни работы в иностранном отделе, становилась всё более сложной и острой, а новичку в международных делах казалась даже загадочно-пугающей. Германские газеты, полученные мной, шумно требовали скорейшего присоединения Советской Украины к Карпатской Украине, образованной в конце 1938 года в закарпатской части Чехословакии. Хотя, подписывая мюнхенское соглашение, которое передавало Германии Судетскую область Чехословакии, Гитлер обещал не только не нарушать, но и гарантировать новые чехословацкие границы, он нагло отхватил большой кусок её территории для нового «независимого государства» и поставил во главе него своих, доставленных из Берлина, наёмников. Западные державы – Англия и Франция – не осмелились или не захотели выступить в защиту Чехословакии, «забыв», что они тоже гарантировали неприкосновенность её новых границ.
«Умиротворение» нацистской Германии и фашистской Италии, чем занимались Лондон и Париж уже не первый год, продолжалось. В самом начале января я записал краткое и несколько интригующее сообщение: директор Английского банка Монтегю Норман отправился в Базель (Швейцария), чтобы оттуда поехать в Германию по «личным делам». Председатель Рейхсбанка Шахт, которого называли «финансовым кудесником» Гитлера, попросил Нормана быть крестным отцом внука, и английский банкир спешил выполнить эту приятную обязанность. Перед тем как покинуть берега туманного Альбиона, Норман посетил премьер-министра Чемберлена и его советника Горация Вильсона. Оба были известны как неукротимые сторонники сближения с Гитлером, поклонники его антисоветских планов и авторы политики «умиротворения». Они надеялись, как полагали некоторые английские либеральные обозреватели, что Норман, воплощающий силу и влияние финансово-промышленных кругов Лондона, установит тесные отношения с такими же кругами в Берлине и поможет создать «финансовый фундамент» политического союза между Англией и Германией.

Collapse )
M

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»

Назавтра судьи-докладчики, которым один из эдиктов, утвержденных присутствием Короля, назначил ещё двенадцать собратьев, сходятся в зале, где они обыкновенно заседают и который называется Судейской, и решительно постановляют не признавать новых должностей. Королева вызывает их к себе, бранит за дерзкое неповиновение воле Короля и отрешает от участия в заседаниях. Но они отнюдь не испугались, они в гневе; явившись в Большую палату, они требуют записать в протокол, что возражают против учреждения новых должностей; протест их засвидетельствован по всей форме.
В тот же день палаты собрались на совместное заседание, чтобы обсудить эдикты, которые Король представил и утвердил своим присутствием. Королева приказала Парламенту прислать депутатов в Пале-Рояль и объявила им, что удивлена их намерением посягнуть на установления, освящённые присутствием Короля — именно так выразился канцлер. Первый президент возразил, что такова парламентская процедура, и привел доводы в защиту свободного голосования. Королева признала его доводы убедительными, однако по прошествии нескольких дней, увидев, что прения клонятся к тому, чтобы внести в эдикты поправки, которые почти лишают их смысла, она устами магистратов от короны запретила обсуждать эдикты, покуда ей не объявят официально, уж не намерен ли Парламент ставить пределы королевской власти. Те из судейских, кто был на стороне двора, ловко воспользовались затруднительным положением палат, вынужденных ответить на подобный вопрос; они, повторяю, ловко этим воспользовались, чтобы смягчить распрю и сопроводить указы, в которые внесены были поправки, заверениями, что всё будет исполнено согласно воле Государя. Оговорка сначала понравилась Королеве, но когда ей стало известно, что она не помешала Парламенту отклонить почти все эдикты общим голосованием, Королева разгневалась и потребовала, чтобы все эдикты без изъятия были приняты полностью и без всяких изменений.
На другой же день герцог Орлеанский явился в Счетную палату с эдиктами, относящимися к её ведению, а с теми, что относились к Палате косвенных сборов, туда в отсутствие принца де Конде, уже отбывшего в армию, явился принц де Конти.
До сей поры я стремглав пробежал все обстоятельства, без которых не мог обойтись в моем повествовании, чтобы поскорее приблизиться к происшествию, несравненно более важному, которое, как я уже упоминал выше, способствовало загноению раны.

Collapse )
M

Уильям Ширер «Берлинский дневник»

Стрельба продолжалась до полуночи, пока конная гвардия не начала одерживать верх. Несколько раз площадь Согласия переходила из рук в руки, но ближе к полуночи полиция уже контролировала ситуацию. В какой-то момент около десяти часов — толпа, которая к этому времени была ещё в ярости, но, очевидно, осталась без лидеров, попыталась штурмом взять мост. Часть народа пробиралась по набережным, где деревья служили хорошей защитой, часть бешено атаковала площадь. «Если они пройдут по мосту, — подумал я, — они перебьют всех депутатов Национального собрания». Но смертельный огонь — теперь, похоже, пулемётный — остановил их, и через несколько минут люди бросились врассыпную в разных направлениях.
Вскоре доносилась только редкая стрельба, и примерно десять минут двенадцатого я побежал вверх по Елисейским Полям по направлению к редакции, чтобы подготовить материал в газету. Около президентского Елисейского дворца я заметил охрану из нескольких рот регулярных войск, их я увидел сегодня впервые. Расстояние до редакции вверх по Елисейским Полям около мили, и я прибежал почти бездыханный, но успел написать пару колонок в срок. Официальные данные: шестнадцать убитых, несколько сот раненых.

Collapse )
M

(no subject)

В заключение он горячо уговаривал Мальклера взять десять тысяч экю, с помощью которых, принимая во внимание мою отчаянную нужду в деньгах, Нуармутье надеялся загладить в моих глазах и в общем мнении жестокую вину передо мной. Мальклер отказался принять десять тысяч экю, хотя друзья мои уговаривали его взять деньги. Они написали об этом мне, настаивая на своём, но меня не убедили; я и по сей день доволен этим своим поступком. Нет на свете ничего прекраснее, нежели оказывать благодеяние тем, кто тебя предал, но нет, на мой взгляд, ничего более постыдного, нежели принимать благодеяния от предателей. Хотя друзья мои находили, что не должно было отвергать деньги Нуармутье, поскольку он предложил их сам, они почитали неприличным обращаться с просьбою о них к другим лицам, поскольку по соображениям политическим находили нужным открыто ликовать по случаю избрания Киджи. Они из собственных средств собрали сумму, могущую покрыть самые неотложные и необходимые издержки, и Мальклер возвратился в Рим, где, заверяю вас, не услышал от меня ни слова упрёка за то, что отверг деньги Нуармутье.

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»
R

(no subject)

Из многомесячных наблюдений за жизнью.
На прилавке газетного киоска у автобусной остановки выставлены на продажу бюсты Ленина, Сталина и Путина.
Сначала все были гипсовые – Ленин маленький, Сталин средний, а Путин – большой.
Цены соответствовали размерам.
Первым купили Ленина.
Вместо купленного на пустовавшую несколько дней полку поставили нового Ленина, такого же маленького, только уже бронзового, а не гипсового (ну или это пластик под бронзу).
Бронзовые бюсты гипсовых подороже.
Вторым купили Сталина.
И опять вместо гипсового установили бронзового.
Потом снова купили Ленина.
Долгое время Сталин и Путин жили на полке вдвоём, без нового Ленина.
И вот недавно купили Путина.
Несколько дней спустя Ленин, Сталин и Путин снова вместе стоят на полке, только Путин остался гипсовым.

Collapse )
M

(no subject)

Я признавал, что вслух следует порицать союз с иноземцами, дабы не отступаться от данного прежде слова, но в то же время надо избегнуть прений по этому вопросу; я придумал даже, как это сделать; поскольку прения сами по себе то и дело уклонялись в сторону от своего предмета, а президент Ле Байёль был совершенно беспомощен, все наши ухищрения прошли бы просто незамеченными. Месьё долгое время оставался тверд в намерении не вмешиваться в ход дела. «Принц де Конде, — твердил он, — и так уж слишком силен». Однако, когда я наконец его убедил, он поступил так, как в подобных случаях поступают все люди слабодушные: изменив мнение, они поворачивают так круто, что не соразмеряют своих движений — вместо того, чтобы идти шагом, они пускаются во весь опор; сколько я ни удерживал Месьё, он принял решение оправдать приход иноземных войск, и оправдать его в Парламенте, прибегнув к лживым доводам, которые обмануть никого не могут, но зато дают почувствовать, что тебя хотят обмануть. Подобным приемом риторика пользовалась во все времена, однако, что греха таить, в эпоху кардинала Мазарини его разработали глубже и применяли и чаще и бессовестнее, чем когда-либо прежде. К нему не только прибегали в повседневной жизни, но освятили его указами, эдиктами и декларациями; я уверен, это публичное поругание честности и есть, как я, помнится, говорил вам в первой части моего сочинения, главнейший источник наших революций.

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»
M

(no subject)

Но неизмеримо более всего остального печалило меня то, что я разгадал подоплеку замыслов и целей герцога Буйонского. До сих пор я полагал первые более обширными, вторые более возвышенными, чем они представились мне в теперешних обстоятельствах, которые меж тем были решительными, ибо речь шла о том, привлечь к делу Парламент или нет. Более двадцати раз герцог склонял меня к тому, что ныне ему предложил я сам. А предложил я ему то, что до сей поры отвергал, из-за выступления его брата, которое, как вы понимаете, укрепляло силы герцога ещё более, нежели мои. И вот вместо того, чтобы укрепиться, он слабеет, ибо воображает, что Мазарини уступит ему Седан; ради этого он хватается за то, что ведёт прямо к этой цели, и эту малую выгоду предпочитает той, какую мог бы найти, дав мир Европе. Вот этот-то поступок, в котором, по моему убеждению, большую роль играла герцогиня Буйонская, имевшая над мужем огромную власть, и побудил меня сказать вам, что, несмотря на великие свои таланты, герцог едва ли способен был на великие деяния, которых от него ждали и которых он так никогда и не совершил. Ничто так не обесценивает достоинства человека великого, как неумение угадать решительную минуту своей славы. Упускают её почти всегда ради того, чтобы поймать миг удачи, и в этом случае обыкновенно обманываются вдвойне. Герцог хотел всех перехитрить и потому попал впросак. Случается это нередко.

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»
M

(no subject)

В эту минуту я понял, что ум в великих делах ничего не стоит без мужества. Герцог д'Эльбёф не пытался спасти хотя бы наружное достоинство. Пустившись в жалкие объяснения о том, что он имел в виду своими речами, он пошёл даже на такие уступки, которых от него не требовали, — только благородство и благоразумие герцога Буйонского сохранили ему генеральское звание и право начальствовать в первый день, чередуясь затем с герцогом Буйонским и маршалом де Ла Мотом, также назначенными генералами под командою принца де Конти, тогда же провозглашенного генералиссимусом королевских войск, подчиняющихся Парламенту.

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»
M

(no subject)

Мы с принцессой Пфальцской пользовались шифром, который прозвали непроницаемым, уверенные в том, что его нельзя прочесть, не зная слова, служащего к нему ключом. Мы полагались на него настолько безоглядно, что с его помощью не обинуясь сообщали друг другу самые важные и сокровенные тайны, доверяя их простым гонцам. Этим самым шифром сообщил я Первому президенту, что побег мой назначен на 8 августа; тем же шифром Первый президент уведомил меня, чтобы я бежал ни на что не глядя; тем же шифром отдал я распоряжения, необходимые для устройства моих подстав, и тем же шифром Аннери и Лайево уговорились со мной о том, в каком месте должны присоединиться ко мне дворяне Вексена, чтобы сопроводить меня в Париж. Принц де Конде, у которого на службе состоял один из самых искусных в мире отгадчиков тайнописи — его, помнится, звали Мартен, — шесть недель продержал у себя в Брюсселе этот шифр и вернул мне его, признав, что Мартен подтвердил: прочитать его нельзя. Вот, казалось бы, неоспоримое доказательство достоинств шифра, но недолго спустя он был разгадан. Жоли, который, хотя и не знал шифровального ремесла, поразмыслив, нашёл к нему ключ и представил его мне в Утрехте, где я в ту пору находился.

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»
M

(no subject)

Я понял, я чувствовал неудобство, опасность такой репутации, но решил идти ей навстречу — решил, исходя из тех же правил, что всю жизнь побуждали меня взваливать на свои плечи слишком большое бремя. Правила эти самые гибельные для политика. Чаще всего нам платят за них неблагодарностью. В добрых побуждениях, как ни в чём другом, следует соблюдать меру. Я не раз платился за то, что изменял этой мудрости, как в делах государственных, так и в семейственных, но должно признаться, нам трудно избавиться от недостатков, которые тешат разом наше нравственное чувство и природные склонности; я никогда не раскаивался в своём поведении, хотя заплатил за него тюремным заключением и немаловажными его следствиями. Если бы я поступил по-другому и, приняв предложения Сервьена, разрешил свои трудности, я избежал бы всех тех невзгод, которые едва не погубили меня; правда, вначале я не уберегся бы от другой беды, той, что неизбежно обрушивается на всякого, кто стоит во главе важных предприятий и приводит их к концу, не озаботясь благополучием своих соратников. Но время успокоило бы жалобы, а при счастливом обороте событий ропот и вовсе сменился бы хвалой; я понимаю всё это, но ни о чём не жалею; поступив, как я поступил, я изведал чувство душевного удовлетворения; и поскольку, кроме Святой веры и чистой совести, смертному, по крайней мере на мой взгляд, всё должно быть равно безразлично, я полагаю, что вправе быть доволен содеянным.

Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец «Мемуары»