chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Клэр Шеридан «Из Лондона в Москву»

28 августа 1920 года. Суббота.
Мой помощник Смит занят в студии отливкой бюстов Каменева и Красина. Я испытала восхитительное чувство облегчения: завершена работа над двумя бюстами и над композицией «Победа». Сейчас у меня временная передышка. Интересно, кто будет следующим?
Каменев заехал за мной в четверть первого, и мы успели на поезд, который отправлялся в Портсмут в двенадцать пятьдесят с вокзала Ватерлоо. На берегу нас уже ждал Сидней. Нам предстояла пересечь канал, чтобы попасть в его дом на острове Вайт недалеко от Ньюпорта. Переправа оказалась приятной, погода стояла тёплая и безветренная. На другом берегу, мы пересели в машину и, проехав семь миль, оказались в поместье Сиднея.
Сразу пошли отдохнуть на теннисный корт. Выпив чая, мы расселись на огромном ковре. Солнце садилось всё ниже и ниже, а мы, затаив дыхание, целый час слушали рассказ Каменева о Русской Революции.
Он говорил по-французски, запинаясь и подбирая слова, но мы его отлично понимали. Больше того, ему удалось передать атмосферу происходивших событий, и перед нами словно оживала картина тех дней. У Каменева настоящий дар рассказчика.
Мы, не прерывая его, слушали с большим вниманием. Каменев начал издалека, вспомнив события двадцатилетней давности, когда он вместе с Лениным, Троцким и Красиным только вступил на революционное поприще. Он поведал нам об их секретных организациях, о том, как их выслеживали, о годах и месяцах, проведённых в тюрьмах и ссылках. Нас пригласили к столу, и за обедом Каменев продолжил свой захватывающий рассказ. Он проговорил почти весь вечер.
Каменев кратко, но очень выразительно охарактеризовал индивидуальность и психологию Ленина. Он рассказывал и о других, в том числе, и о председателе Чрезвычайной Комиссии, «Железном Феликсе», аскете и фанатике, которого Советы назначили главой «La Terreur» - террора.

Об этом человеке Максим Горький написал: «В его глазах застыла мука». Он выполняет свою задачу, страдая в душе, но с твёрдой уверенностью, что это необходимо для светлого будущего, где закон будет стоять на страже порядка. Этот человек спит на узкой кровати за занавеской в своём «кабинете». У него почти нет друзей. Его не интересуют женщины. Но он любит детей и проявляет заботу о своих сотрудниках, когда они переутомлены работой или больны.
Невозможно пересказать любую историю, поведанную Каменевым: так выразительно он сумел их передать. Единственное, о чём я искренно сожалею, что его аудитория состояла только из нас двоих. А сколько бы людей могли получить удовольствие!

29 августа 1920 года. Воскресенье.
После завтрака я спустилась вниз и увидела моих двух друзей, сидящих у камина. Я пожурила их за мерзлявость и потянула в сад. Каменев снова стал рассказывать о революции, и мы слушали его до тех пор, пока не замёрзли. Пришлось вернуться в дом и греться у огня. Господи, говорила я сама себе, не дай мне забыть это удивительное повествование.
В два тридцать, когда погода улучшилась, мы отправились в открытой машине на прогулку по острову. Остановились на высоком берегу, откуда открывался прекрасный вид на бескрайнее море и полоску опустевшего пляжа внизу. Все вышли из машины и стали осторожно спускаться вдоль склона. Холмистая поверхность восхитительного пляжа была покрыта мелкой галькой. Сидней и я стали плескаться в воде, а Каменев, наблюдавший за нами, начал весело смеяться. Пока мы с Сиднеем сидели на берегу, засыпав ноги галькой, Каменев писал посвящённые мне стихи на обороте пятифунтовой купюры.
Не знаю, что стало с этой банкнотой, но Каменев написал на ней четыре строки, и Сидней добавил ещё четыре, на французском. Каменев сравнил меня с Венерой, а Сидней шутливо сказал, что во мне ему больше всего нравятся ноги!
Панорама и скалистый берег напоминали Капри, только краски были приглушёнными. Кто однажды побывал на Капри, никогда не забудет его прелести.
И Каменев, очарованный всей это красотой и величием, заметил, как далеко сейчас казались политика и господин Ллойд Джордж! Вскоре мы с сожалением вернулись к машине и продолжили путь, сделав только одну остановку на пустой дороге, чтобы попить чаю.

2 сентября 1920 года. Четверг.
"Brede Place". Я приехала сюда в понедельник. Отец в Ирландии ловит рыбу, а мама здесь. Думаю, удастся прогуляться на яхте. Каждую минуту жду телеграмму. Сгораю от нетерпения, а телеграммы всё нет. Поэтому я решила на один день съездить в Лондон и прямо с вокзала отправиться к Каменеву. Наконец-то я выясню: уезжаем мы в субботу или нет. Если уезжаем, то вернуться сюда у меня уже не будет времени.
Мои мысли заняты предстоящей поездкой. Сегодня вечером, перед тем как разойтись по своим комнатам на ночь, мой сын Дик не хотел меня отпускать, и мы проговорили дольше обычного. Обняв Дика, я сидела на коленях возле его кроватки. Он признался, что тяжело переживает предстоящую разлуку со мной. Ещё он сказал, что прижмёт меня к стене, будет крепко целовать и не позволит мне завтра уехать. Он был так мил, и я с большим сожалением оставила его, пожелав ему спокойной ночи.
На случай, если со мной что-то случится в этой поездке, я попрошу брата Питера позаботиться о Дике. Не знаю точно, на какую сумму рассчитывать, но правительство будет выплачивать детям мою вдовью пенсию.
Я непременно попрошу тётушку Леонию (сестру моей мамы), которую я обожаю и высоко ценю её советы, помочь Питеру, поскольку на маму мне рассчитывать не приходится. Она, конечно, мне очень дорога, но у нас такие разные взгляды на жизнь и будущее… Мне хотелось бы, чтобы Дик стал человеком современным и либеральным, чтобы ему представилась возможность самому принимать решения, а не просто следовать советам других. До тех пор, пока человек остаётся честным перед самим собой и убеждён в своей правоте, правда всегда будет на его стороне.

Я уверена, что Джон и Маделин Миддлетон пригласят Дика к себе. Семья моего мужа никогда не проявляла интереса к Дику. Семья Вавертрис любят мою дочь Маргариту, заботятся о ней, и она очень привязана к ним. Думаю, что, если со мной произойдёт несчастье, Маргарита останется у них. Я очень благодарна Софи. Мне кажется, с Маргаритой будет меньше проблем, чем с Диком. Хочу надеяться, что она вырастет человеком целеустремлённым, неизбалованным роскошью, и выберет себе профессию по душе. Только работа приносит счастье. В стремлении к успеху, в его достижении человек находит подлинное удовлетворение.
Даже если они вырастут без меня, из них непременно что-то получится, потому что у моих детей есть индивидуальность. Но на всё воля Божья!
Питеру я оставляю доверенность на мою мастерскую. Мои драгоценности – Маргарите. Книги и дневники – Дику. Я не поклонница вещей и придерживаюсь того мнения, что по жизни надо идти налегке, без сожаления освобождаясь от лишнего груза. Думаю, что у меня достаточно средств, чтобы оплатить кое-какие долги.
Мне всё равно, что станется с моими работами. Я всегда творила увлечённо и с душой. Надеюсь, я сделала себе имя. Отлично выполненная работа – предмет моего честолюбия. Творчество – это долгий и трудный путь, но увлекательный и полный неожиданных открытий, и я хочу и дальше идти по этому пути. Беспокоит неизвестность грядущего, но хочу надеяться на лучшее. Четыре года я прожила счастливо, отдавшись любимому творчеству, и мои чудесные дети станут моим продолжением.
Своим детям я говорю: «Работать, работать, всегда работать!». Не бойтесь новых влияний времени, даже если это грозит какой-то потерей. Если есть что терять, теряйте, но ради цели. Боритесь за эту цель, но только при условии, что это верная цель. Помните о миллионах несчастных людей, кому нужна помощь.
Милые дети, я так вас люблю! Да поможет вам Бог!
Пусть написанное здесь будет рассмотрено в качестве завещания на случай, если со мной что-то случится.

3 сентября 1920 года. Пятница.
Я поехала в Лондон и сразу направилась в официальное представительство большевиков на Бонд Стрит. Оставив багаж в такси, я попросила шофёра подождать. В отличие от прошлого визита, меня не сразу провели в кабинет к Каменеву. Пришлось обождать в приёмной, где уже находилось шесть или семь человек. Между собой они начали обсуждать меня на итальянском, французском, немецком и русском! Я старалась держаться с достоинством и надменно. Уверена, в ряды большевиков они меня не зачислили. Во мне взыграло моё английское воспитание! Вскоре появился Питер, мой брат, решивший, что я уже освободилась. Разговаривая с ним, я успокоилась. Затем вошёл восьмой мужчина с огромной кипой бумаг, и гудящая кучка людей сразу притихла, все расселись вокруг стола и, как мне показалось, начали что-то горячо обсуждать.
В это время мимо открытых дверей прошёл Кличко. Заметив меня, он пригласил нас с Питером в свой кабинет. Я поинтересовалась, почему в приёмной так много народу. В ответ он только пожал плечами.
Наконец, объявили, что господа Каменев и Красин готовы меня принять. Я прошла в кабинет Красина. Тут же я узнала то, чего так опасалась: мы не уезжаем завтра. Москва задержалась с ответом на моё прошение о въезде. Оставалась слабая надежда, поскольку в это самый момент расшифровывалась телеграмма из Москвы, но рассчитывать на удачу почти не приходилось.
Красин спросил, удобно ли будет привести его жену и дочь ко мне в студию к четырём часам, после чего Каменев пригласил меня в свой кабинет. Он выразил надежду, что мы непременно уедем в начале следующей недели. Ещё есть шанс.

У Красина оказалась очаровательная семья, но несколько нервозная жена. Как только они покинули мою студию, я отправилась на встречу с господином Х. Мне думалось, что, благодаря своей должности, он мог бы помочь в получении визы в Ревель (Таллин). С моим паспортом всё в порядке, и я могу ехать в Стокгольм. Но Кличко не смог сделать мне эстонскую визу, потому что для этого требовалось разрешение Комиссариата Иностранных дел.
После почти часовой беседы с господином Х., я поняла, что ничего не получится. Он просто разделял общие предрассудки. Я лишний раз убедилась, что не следует посвящать в свои планы посторонних людей, и рассчитывать можно исключительно на Сиднея и S.L. Только эти два человека способны понять меня.
Но мне так необходима эстонская виза, что я решила идти до конца. В противном случае меня ожидала неопределенность.
Господин Х. долго и вежливо объяснял мне, почему он против моей поездки. Он заверил меня, что нависла угроза перемены государственной политики, в результате чего моё пребывание в России станет невозможным. Более того, я подвергну себя большому риску, поскольку меня просто могут расстрелять, как иностранную шпионку. Он поделился со мной своим мнением о Ленине и Троцком (это очень напоминало мнение большинства людей). Сказал, что Каменев ничуть не лучше других, и что русский легко может предать даже друга. Наконец, он прямо спросил, почему я хочу ехать в Россию. С артистическим жаром я призналась, что мечтаю сделать бюст Ленина и привезти его голову в своих руках в Англию!

Затем господин Х. поинтересовался, почему «они» хотят, чтобы я ехала вместе с ними. На этот вопрос у меня не было чёткого ответа, потому что я сама терялась в догадках. Тогда он перевёл разговор на тему о большевизме и спросил: «В чём вы видите главную цель большевиков?».
Это был не простой вопрос. Я подумала и сказала: «Они – очень большие идеалисты. Их идеализм, скорее всего, никуда не приведёт и ничего не изменит, но это не имеет значения».
Он совсем не удивился, и произнёс тихо, обращаясь больше к себе, чем ко мне: «А достаточно ли у них ума, чтобы…». Думаю, он рассуждал, насколько они расчётливы, чтобы вовлечь и меня!
В конце разговора я задала вопрос: «Вы читали в газетах, что и Герберт Уэлс собирается поехать в Россию?». Господин Х. заметил, что Уэлс способен сам за себя решать. Я заявила, что имею такое же право, на что он сразу отреагировал словами: «Значит, вы по-прежнему хотите ехать?».
Я объяснила, что готова ко всему. Он казался озадаченным, но заверил меня, что постарается сделать всё от него зависящее, чтобы у меня с паспортом не было проблем. Я должна буду увидеться с ним снова через неделю.
Tags: книга31
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments