chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Category:

Виктор Леонов «Лицом к лицу»

Календарь показывал осень, а на севере началась зима.
Неистовый шальной ветер гнал с моря снежную крупу, заметая сугробы и оголяя камни. Мне после длительного пребывания в госпитальной палате ветер казался особенно лютым. Пряча голову в поднятый воротник и опираясь на палку, я шагал осторожно, чуть прихрамывая. В кармане гимнастёрки лежало направление, в котором сказано, что Леонов «временно к строевой службе не годен». Из-за этой бумажки я изменил маршрут и вместо штаба флота пошёл прямо в отряд.
— Как же нам быть? — спросил меня капитан Инзарцев, прочитав направление и перелистав лечебную книжку. — С базой, допустим, я договорюсь. Но в боевую группу зачислить не могу. Куда такого, с палкой? — и вдруг лыжная палка с металлическим наконечником, которую я держал в руке, навела капитана на мысль: — А не послать ли тебя, дружок, на лыжную базу? Займешься пока хозяйством, а там видно будет.
Так я остался в отряде, а к концу зимы, когда рана окончательно зарубцевалась, уже принимал участие в рейдах по тылам врага.
Теперь в поход отправлялись закалённые в боях и спаянные крепкой матросской дружбой разведчики, о делах которых я много слышал на лыжной базе, читал во фронтовых газетах и листовках.
Вместе с ветеранами отряда выросли новые отважные следопыты Заполярья. Были среди них моряки разного возраста. Отделениями командовали призванные из запаса мичманы, главстаршины, старшины, такие, как Александр Никандров, Анатолий Баринов, Андрей Пшеничных и другие. Прославились и недавно призванные на флот комсомольцы Александр Манин, Зиновий Рыжечкин, Евгений Уленков и многие их ровесники. Большим авторитетом среди моряков пользовались люди, умудренные житейским опытом, — мурманский инженер Флоринский и ленинградский слесарь Абрамов, мастера и умельцы, в совершенстве знавшие нe только своё, но и трофейное оружие, походное снаряжение. Были среди нас отличные спортсмены — студенты ленинградских институтов Головин, Старицкий, Шеремет. На лыжной базе я подружился с Василием Кашутиным, который пришёл в отряд из пограничных войск. Бывалый разведчик и отличный стрелок, сержант Кашутин ревностнее всех обучал свое отделение скалолазанию, маскировке, наблюдению в горах.
Ветераны отряда с радостью встречали новичков, а особенно тех, кого давал нам флот.

Мы приняли в свою семью старых знакомых по базе — электрика Павла Барышева, моториста Ивана Лысенко, штурмана Юрия Михеева, кока с подводной лодки Семена Агафонова, списанного, кстати, на берег за какой-то неблаговидный поступок. Агафонов был единственным моряком, для которого капитан Инзарцев сделал исключение, зачислив в отряд под свою личную ответственность. Если строгий Инзарцев пошел на такой шаг, то, видимо, высоко ценил этого хладнокровного и безгранично смелого помора. Как показало время, Инзарцев не ошибся в Агафонове.
Теперь в отряде были партийная и комсомольская организации. На должность комиссара политотдел прислал старшего политрука Дубровского, опытного политработника. К нему я и обратился с просьбой разрешить мне пойти в очередной рейд и, если можно, — в отделение Кашутина. Комиссар посоветовал Инзарцеву взять меня в связные.
— После большого перерыва в боях, — сказал мне комиссар, — вам надо находиться поближе к командиру. А отделение Кашутина пойдет замыкающим.
Темной вьюжной ночью высадились мы на скалистом берегу и начали марш через горы к вражеской базе. Дорогу отряду прокладывали неутомимые ходоки Мотовилин, Радышевцев и Агафонов. Впереди идущие ненадолго задерживаются у препятствия. А замыкающие преодолевают препятствие, когда первые уже далеко ушли вперед. Комиссар шёл с замыкающими — разведчиками Кашутина, с теми, кто не отставал и кто следил, чтобы не было отстающих.

Полночь. В горах свирепствует снежный буран. В пяти метрах уже не видно идущего впереди разведчика, и, чтобы не потерять друг друга, мы движемся плотной цепочкой почти до самого конечного пункта.
Недалеко от вражеской базы все залегли. Только двое, Алексей Радышевцев и Николай Даманов, ушли вперёд, чтобы первыми забраться на площадку близ базы, где выставлены часовые. Мы с нетерпением ждем развязки короткой, драматической схватки, которая на языке разведчиков называется: тихо «снять» часовых…
Два егеря в длиннополых шинелях с высоко поднятыми воротниками шагают навстречу друг другу. Они не видят облачённых в белые маскхалаты разведчиков, распластавшихся на снегу. Да и разведчики видят часовых лишь тогда, когда те сходятся в центре площадки. Потом егеря растворяются во мраке ночи, чтобы через две — три минуты появиться на этом же месте. Егерей надо «снять» одновременно, иначе первый часовой заметит исчезновение другого и поднимет тревогу.
Егеря разошлись. Теперь за каждым из них пополз разведчик. Радышевцев притаился за валуном близ тропинки, утоптанной часовыми, и замер. Когда, уже возвращаясь, егерь, сутулясь и глядя себе под ноги, проходил мимо валуна, Радышевцев одним прыжком настиг его, оглушил прикладом и тут же загнал ему в рот кляп. Только потом он полез в карман за ремешком, чтобы связать егерю руки на спине.

Пока Радышевцев это делал, ему послышался приглушенный хрип борющихся людей. Он побежал в противоположную сторону, но Даманова не нашёл, а увидел следы, по которым можно было определить, что здесь недавно происходило. Вот тут была засада Даманова, отсюда он напал на егеря и свалил его с ног. Егерь, видимо, сопротивлялся, когда Даманов скручивал ему руки. Следы на снегу показывали, как двое отчаянно боролись, катались по земле, приближаясь к обрыву, где след оборвался.
Радышевцев вздрогнул, услышав внизу шорох, и отскочил назад, схватившись за автомат. Во мраке ночи не видно того, кто, цепляясь за камни, карабкается наверх. Свой или чужой? Радышевцев увидел пальцы левой руки, потом нож, зажатый в правом кулаке, и, наконец, показалась лыжная шапчонка Даманова.
— Коля! — шепотом позвал Радышевцев.
Даманов подполз. Пот градом струился с его лица.
— С-сиг-наль! — выдохнул он.
Радышевцев просигналил нам ручным фонариком.
Обгоняя друг друга, мы поднялись на площадку.
Инзарцев повёл свою группу к стоявшей под навесом колонне автомашин, а Дубровский своих разведчиков — к казарме и к складу.

Когда сноп огня взвился над складом, группа Инзарцева уже громила автоколонну и подожгла цистерну с горючим. Освещенные пламенем егеря метались между казармой и складом и падали, сраженные меткими очередями из наших автоматов.
Мы отошли вовремя. На складе боеприпасов начали рваться снаряды. Вражеская артиллерия открыла огонь по своей базе.
Десантные катера уже были далеко от берега, а мы всё ещё видели бушующее пламя пожаров над сопкой, где недавно побывали. И долго ещё потрясали окрестность взрывы рвущихся в огне снарядов.
Операция была проведена внезапно, стремительно и дерзко. Больше всего, помню, меня поразила спокойная уверенность разведчиков в исходе боя. Точно иначе и не могло быть!
Да, это был уже другой отряд, и сила другая — та, что ломит вражью силу, та, в которую наказали нам верить и сами безгранично верили майор Добротин и старший лейтенант Лебедев.

Нас, разведчиков, в шутку называют моряками сухопутья.
Море провожает нас в трудный опасный путь. При высадке шум прибоя заглушает шаги десантников, ступивших на вражий берег. А бой мы нередко ведём далеко от моря — в сопках и в поросшей мхом-ягелем тундре, на вершинах гор и в расщелинах скал.
Когда возвращаемся к берегу, к катерам, тёмная ночь, надвигаясь с Баренцева моря, укрывает нас от преследователей. Моряки с катеров помнят, сколько нас высадилось, и видят, сколько нас вернулось. Разделяя нашу скорбь, они ничего не спрашивают о тех, кто остался в горах…
Каждый поход в тыл врага имел свои особенности. Так было и с памятной для нас операцией, названной потом в истории отряда «Майским рейдом».
Началась эта операция в канун Первого военного мая 1942 года. К тому времени я, в звании старшины второй статьи, командовал группой управления в составе десяти разведчиков.

Мы сидели в кубрике, не спеша готовили своё снаряжение к походу. Больше всего забот выпало на долю Семена Васильевича Флоринского: он проверял пулеметы — наши и трофейные. Флоринский как всегда придирчиво осматривал оружие, но вдруг, оторвавшись от дела, сказал:
— В прошлом году, как раз в это время, сидел я со своей Еленой Васильевной на концерте в Мурманском театре. Концерт, конечно, большой, майский. Жена — в праздничном платье, а сам я — в новой бостоновой тройке. При галстуке. При галстуке, ребята! Чудно…
Я представил Семена Васильевича в штатском, тёмно-синем бостоновом костюме с жилеткой. Рядом — нарядно одетая жена. Обычная, как будто бы, картина, но сейчас она показалась действительно чудной и, главное, очень далекой.
— Наш-шёл что вспомнить: жену да бос-стоновый костюмчик… — снисходительно пожурил его Николай Даманов. — Раз-змечтался!
Но Даманов тут же спохватился, что это может обидеть уважаемого в отряде оружейника, и, сменив тон, добавил:
— Не будем вс-споминать прошлое. Будем глядеть вперед. Пройдет, допус-стим, десяток лет и расскажешь ты, Семен Вас-сильевич, своим деткам, как в ночь под Первое мая нанес-сли мы визит егерям — лапландцам. Это интерес-сно будет ребятам послушать.

Наступила пауза.
— Хорошо бы, — тихо отозвался Флоринский. — Хорошо бы, Коля! — воскликнул он. — Вот, скажу, ребята, жил да был в нашем отряде электрик с подводной лодки, лихой разведчик, отважный старшина второй статьи по фамилии Даманов. Отчаянная душа! И вот однажды…
— В глухую полярную ночь!.. — в тон ему продолжал Евгений Уленков.
— Пош-шёл травить! — беззлобно оборвал Уленкова Даманов.
У нас не принято было много говорить о предстоящих походах. Днем командир отряда капитан Инзарцев четко определил задачу разведки, и всем стало ясно, что на этот раз уходим не в обычный рейд. А вечером с нами беседовал комиссар отряда Дубровский. Он вспомнил разгромленные нами опорные пункты неприятеля, захват «языков», а потом сказал:
— Каждая наша операция продолжалась ночь или сутки. Не больше. А что, если бы не удалось сразу вернуться в базу? Чего только на войне не случается! Вдруг обстановка изменится и придется действовать в тылу врага несколько суток — как тогда?
Вероятно, об этом думал каждый из нас, но распространяться на эту тему не хотелось. «Начальству виднее, как в таких случаях поступить», — полагали одни. «Разве моряки оставят нас в беде? Выручат!» — твердо верили все.
А комиссар, чтобы не оставлять никаких сомнений на этот счет, продолжал:
— Неожиданность и внезапность — к этому нам, разведчикам, не привыкать. Однако надо быть готовым и к длительным, упорным боям. Следом за нами в десант уйдет подразделение морской пехоты. У них — своя задача. А мы, разведчики, будем высаживаться первыми. И не бесшумно, не под покровом ночи, а в открытую, с боем, привлекая внимание противника. Так мы поможем пехотинцам. Это будет не тот скрытый, короткий и ошеломляющий удар, который хорошо знаком многим разведчикам нашего отряда.
И комиссар несколько раз подчеркнул одно слово:
— Стойкость!

Вспоминая потом майский рейд, мы уже отлично знали истинную цену той стойкости, о которой говорил нам комиссар. Но это было потом. А пока мы усердно упаковывали рюкзаки, проверяли оружие, одежду, обувь и закончили приготовления только после весёлой команды старшины:
— Построиться! Сегодня праздничный ужин…
…Ночь. Первая майская ночь.
Два катера, ревя моторами, бороздят воды Мотовского залива. На полном ходу идут они к берегу знакомого нам мыса Пикшуев.
Боевое охранение неприятеля начеку. Его посты наблюдения нас заметили, и в бой вступила вражеская батарея на Пикшуеве. Небо озаряется ракетами, и мы видим, как вокруг нас сближаются фонтанчики воды — следы разрывов.
Мористее, на малом ходу, идут ещё несколько наших катеров. Комендоры открывают огонь по прибрежной сопке мыса. Они стреляют метко, и вот уже сопка охвачена пламенем, точно её покрыли ярко-красной шапкой, обдуваемой ветром. Прильнув к иллюминаторам, мы скандируем:
— Дай-дай-дай!
Точно повинуясь этой команде, катерники отвечают залпами по мысу Пикшуев.
Над морем разыгралась артиллерийская дуэль, а наш катер, не сбавляя хода, уже разворачивается для высадки первого десанта.
С высокого мыса ведут огонь вражеские пулемётчики.
Не ожидая, пока спустят вторую сходню, прыгает в воду матрос Шеремет, за ним — Даманов и комсорг нашего отряда Саша Манин.

По трапу, с пулеметом на весу, сбегают Флоринский и Абрамов. Штурмуем первую высоту. Шеремет на бегу кидает гранату. Она разорвалась за большим валуном, и следом за ней метнулись вперед Даманов и Манин. Раненый Шеремет, споткнувшись о труп вражеского пулемётчика, сцепился врукопашную с огромным егерем, вторым номером пулемёта. Но трофейное оружие уже в руках Даманова. Он карабкается вверх, устанавливает пулемёт на самом срезе скалы и дает длинную очередь, которую обрывает взрыв гранаты.
Сраженный насмерть Коля Даманов медленно сползает, вот-вот сорвется со скалы. Его подхватывает подоспевший Флоринский.
— А-а-а-а! Га-а-ады! — слышим мы крик Флоринского.
Абрамов и Флоринский, прильнув к пулемётам — своему и трофейному, — поливают огнем разбегающихся егерей. А справа и слева от них нарастает матросское «ура».
Мы ринулись в штыковую атаку и, уничтожая на ходу небольшие заслоны неприятеля, прорвались в горы.

Скоро, должно быть, начнет светать, но пока ещё очень темно.
В лощинах лежит глубокий, вязкий снег. Ходить низом, да ещё с нашей поклажей, неимоверно трудно. Днем кое-где на сопках образовались озера, а за ночь подморозило, и они покрылись предательски тонким слоем льда. Впереди и по сторонам господствующие высоты заняты егерями. Они, конечно, видели наш десант, подсчитали наши силы — не более двух взводов — и теперь, отрезав путь к морю, преследуют нас, глубоко убеждённые, что мы попали в ловушку, в западню и обречены на верную гибель. Егеря знают, что матросы-разведчики в плен не сдаются.
А мы, петляя по ущельям, пробиваемся вперед к тому конечному пункту, который на карте командира обозначен цифрой 415.
До этой высоты ещё далеко.
Капитана Инзарцева беспокоят отстающие — молодые разведчики из отделения мичмана Никандрова. Они могут стать лёгкой добычей преследователей. Инзарцев приказывает:
— Леонову, Харабрину и Манину — подтянуть колонну. В случае чего — задержать егерей. Будете отходить — дайте сигнал ракетой.
Занимается утро. Теперь мы различаем гребень самой большой высоты — 415. На гребне — фигуры в длинных шинелях. Егеря спешно сооружают из камней укрытия и устанавливают пулемёт. Разведчики Кашутина и Радышевцева обходят высоту 415, чтобы атаковать неприятеля с тыла.
Завязывается перестрелка, и это подстегивает отстающих разведчиков — они прибавляют шаг. А мы бежим к замыкающим колонну, торопим товарищей.
Два разведчика несут на плащ-палатке Владимира Шеремета. Он ранен в ноги, в живот. Шеремет тяжело дышит и кричит идущему рядом лейтенанту медицинской службы Заседателеву:
— Не имеете права! Позови комиссара! Позови…

Заметив нас, он просит остановиться, протягивает руки к Харабрину:
— Гриша, Гриш… Дай мне пистолет! Или, Гришенька, лучше сам… Как друга прошу!..
Харабрин подходит к Шеремету, пытается его успокоить, по Шеремет только скрипит зубами и качает головой:
— Не друг ты мне… Запомни! Я ведь вам в обузу. Ну, умоляю…
Харабрин отворачивается и говорит Заседателеву:
— Егеря идут следом. Несите быстрей.
Замыкают колонну Барышев и Коликов. Коликов хромает и опирается на плечо Барышева. Мы их поторапливаем и залегаем в камнях.
Ждать пришлось недолго.
— Идут! — объявляет Харабрин.
— Глянь-ко! — слышим мы вологодский говорок Саши Манина, — Егеря-то! Жмут вдоль озера, прямо, на виду…
Манин удивленно смотрит в мою сторону, а я, стараясь говорить спокойно, поясняю:
— Торопятся… Им, Саша, хочется кресты в награду заработать.
Впереди цепи егерей уверенно шагает офицер. Ею можно снять пулемётной очередью. Но Харабрин не стреляет. Егеря приблизились, и мы ударили одновременно из пулемёта и автоматов. Цепь разорвалась, рассыпалась, залегла. Только офицер, точно заговоренный от пуль, даже не пригнулся. Выхватив парабеллум, он что-то кричит солдатам, поднимает их в атаку и, повернувшись к нам боком, опять идет первым.
— Силен! — говорит Харабрин. — Знает, что не миновать ему моей пули, а прет, стерва…
Мы слышим несколько крепких слов, сказанных в сердцах. Это не мешает Харабрину прицелиться и дать меткую короткую, очередь. Офицер взмахнул руками, потом согнулся и повалился на бок. Егеря этого только и ждали: побежали назад, в кусты, и оттуда открыли беспорядочный огонь. А мы лежали за надёжным укрытием и чутко прислушивались к стрельбе позади нас.

Гранаты рвались уже на высоте 415.
Я дал сигнал отходить.
Догоняя отряд, мы чуть не наскочили на Павла Барышева, который тащил на себе долговязого Коликова. Я подумал, что Коликов ранен, но оказалось, что «чемпион по лыжам», как он себя назвал, впервые явившись в отряд (Коликов действительно считался одним из лучших лыжников Северного флота), попросту скис: он натёр ноги, спину. На гонках, по накатанной лыжне, Коликов оставлял Пашу Барышева далеко позади, а в первом же походе по горам и бездорожью, да ещё с полной выкладкой выдохся и вот взгромоздился на широкую спину низкорослого Барышева. А тот, широко расставляя ноги, обливаясь потом, кряхтит, но тащит «чемпиона».
Увидев нас, Барышев сбросил с себя Коликова.
— Бревно! Ну куда мне с ним?! — закричал он, оборачиваясь к нам. — Мичман Никандров приказал: не бросай его! А там бой… А я тут с ним нянчусь…
В голосе Барышева столько обиды, что мы осуждающе смотрим на Коликова. И тут Харабрин, пугливо озираясь по сторонам, стал рассказывать, что за нами по пятам гонятся егеря, вот-вот нас настигнут.
— Братки! — взмолился Коликов. — Дойду, ей-богу, дойду сам! Только одного меня не оставляйте.
— Дуй в гору! Прикрывать тебя будем! — подбодрил его Харабрин.
И, действительно, Коликов до того резво заковылял, что мы еле-еле поспевали за ним.
— Видал? — спросил Харабрин Барышева. — Зря ты, Паша, спину гнул. Ведь что получается? Он — чемпион, а из тебя дух вон. Несправедливо! А теперь даже бога вспомнил. Ишь чешет!
Tags: книга30
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments