chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Categories:

Михаил Иванович Иванов «Япония в годы войны (записки очевидца)»

Мне по делам консульской службы с первых же дней пребывания в Японии часто приходилось бывать в портах Токио и Иокогама. Особенно меня интересовала жизнь портовых рабочих – представителей одной из самых тяжёлых в довоенные годы профессий в Японии. Однажды весной 1941 г. мы с представителем «Интуриста» прибыли в порт Иокогама для встречи советских граждан, возвращавшихся не то из Сан-Франциско, не то из Лос-Анджелеса через Японию в СССР. Пароход задерживался в пути на несколько часов, и мы, чтобы скоротать время, отправились в ближайшую к порту закусочную. Это была типичная японская закусочная (рёрия), дешёвая и грязная, пристанище портовых рабочих. Грузчики и рабочие портового рефрижератора сидели группами по нескольку человек за плохо прибранными столиками и на местном жаргоне, с многочисленными восклицаниями говорили о своих невесёлых делах. Мы удачно пришли без сопровождавших нас всюду полицейских «друзей» и скоро были втянуты в общий разговор.
Большинство из наших собеседников были завербованы в префектуре Канагава в середине 30-х годов – в период послекризисного подъема экономики. Представитель управления порта ходил по деревням и рыбацким поселкам и вербовал здоровых мужчин не старше 30 лет. При заключении контракта вербовщик выдавал под расписку аванс в 300 иен, который нужно было погасить в течение первого года работы в порту. Это привязывало завербованного на много лет и позволяло беспощадно эксплуатировать его.
Работа грузчиков практически не была нормирована по времени или по количеству труда; приходилось работать по 18 часов и более, пока не закончится разгрузка стоящего на рейде или у причала судна. Заработная плата колебалась от 30 до 40 иен в месяц, в зависимости от условий погрузки. Если грузчик заболевал или получал увечье, управление порта увольняло ненужного рабочего, нанимая новых людей с биржи или по набору. При увольнении выдавалось разовое пособие. Обычно вместо этого списывали задолженность.

Рабочие порта задавали нам вопросы, а мы рассказывали о работе в советских портах, об охране труда, о профсоюзах. Рабочие говорили, что до войны в Китае в порту был профсоюз, но в связи с войной его закрыли, забастовки запрещены законом. Трудовые конфликты должны разрешаться путем переговоров самих рабочих или их уполномоченных с администрацией порта. Один из грузчиков объяснил, что большинство из них пришли сюда из-за того, что в деревне нет работы; помещик продал землю для застройки, а морской промысел стал скудным. Портовые рабочие рассказали нам, что живут они в каторжных условиях. Большую часть дня они проводят в порту, а остальное время спят на циновках в припортовых лачугах, где зимой невыносимо холодно, а летом – жарко и душно. Питаются в дешёвых «обжорках», так как здесь нет возможности жить с семьей. «Живем хуже скота», – сказал пожилой грузчик.
О многом поведали нам в тот день грузчики иокогамского порта, всего пересказать невозможно. Говорили об огромной армии безработных, пополняемой местными корейцами и китайцами, о том, как обманывают и обсчитывают рабочих подрядчики и контора порта, об антинародных законах военного времени и о самой войне. В течение всей беседы молодой официант-уборщик постоянно следил за улицей и время от времени подавал сигналы опасности. Тогда разговор быстро обрывался.
Покидая закусочную, мы с коллегой из «Интуриста» вежливо попрощались с портовыми рабочими и пожелали им здоровья и удачи. Они же приглашали нас снова заходить к ним. «Мата ирассяй!» – повторяли они вдогонку. Это была одна из первых моих встреч с представителями рабочего класса Японии. Мы были рады тому, что нашли с ними общий язык, а они – первой встрече с советскими людьми. Подобные условия тяжёлого труда, методы эксплуатации японских трудящихся имели место и в других отраслях промышленности и транспорта. И это происходило в стране, где существовали конституция и политические партии. Если такое творилось в крупном портовом городе, то положение на периферии было ещё хуже.

Меня не раз спрашивали те из моих товарищей, кому довелось после войны работать в Японии, как в обстановке жёсткого военно-полицейского режима довоенной Японии, в условиях гонений на всё прогрессивное и демократическое нашим людям удавалось общаться с различными кругами японского населения, обмениваться мнениями и даже поддерживать доверительные отношения. Конечно, общий курс японских правящих кругов в отношении СССР был неблагоприятным и враждебным, однако в японском народе всегда были лояльные к нашей стране слои населения: они были среди прогрессивной интеллигенции, промышленных рабочих, рыбаков.
Во взаимоотношениях с отдельными японцами или группами японцев многое зависело от того, насколько правильно мы, советские люди, сами умели вести себя в стране, принимавшей нас в качестве официальных гостей. В этом отношении выделялся мой коллега по работе в Японии в годы войны Н. Б. Адырхаев. Он отличался незаурядным знанием японского языка, и у него было настолько хорошо и тонко развито интонационное подражание, что сами японцы восхищались его японской речью. Но главное было в другом. Николай Борисович великолепно чувствовал характер своего японского собеседника, умел его слушать, не горячился и не пасовал после первой неудачи или отказа. Его умение держать себя с японцами можно было поставить в пример любому из нас. Он всегда был благожелателен и вместе с тем принципиален. Будучи большим знатоком языка, он вел перевод во время многих ответственных встреч, в частности принимал участие в 1956 г. в переговорах в Лондоне и Москве о восстановлении дипломатических и консульских отношений с Японией.
К сожалению, далеко не всем нам, молодым тогда японистам, удавалось достигнуть того уровня владения языком и умения вести беседу, каким обладал Н. Б. Адырхаев. Японцы обычно охотно поддерживали с ним контакты, а нередко были случаи, когда у кого-либо из нас переговоры заходили в тупик, и тогда японские чиновники просили прислать для переговоров Адырхаева.

В связи со сказанным мне хочется коснуться подготовки и практической деятельности в Японии молодых дипломатических и консульских работников.
Примерно до 1940 г. отбор на дипломатическую, да и вообще на заграничную, работу проводился совсем иначе, чем это делается в настоящее время. Специальная комиссия наркомата иностранных дел СССР в конце каждого учебного года знакомилась с составом выпускников языковых, правовых и исторических вузов, советских партийных школ, рабфаков и отбирала наиболее подходящих кандидатов для работы в этом наркомате. По окончании вуза выпускники получали предписание и направлялись в отдел) кадров наркомата. Большинству из них сразу говорили о предполагаемом назначении (называли страну, должность и т. д.). Главное внимание при отборе обращалось на социальное происхождение, партийность и политическую подготовку. Предпочтение отдавалось тем, кто имел опыт руководящей профсоюзной и партийной работы, стахановцам производства и передовикам полей. Знание языка имело второстепенное значение, а о дипломатической подготовке и вопрос, как правило, не возникал. Молодых выпускников с хорошей языковой подготовкой назначали на должности переводчиков, иногда личных секретарей послов, с опытом профсоюзной и партийной работы направляли на более высокие, в том числе дипломатические, должности.
Дипломатическую и консульскую подготовку обычно получали в наркомате иностранных дел перед выездом в страну в порядке стажировки в течение нескольких месяцев при соответствующих отделах. Для консульских работников при наркомате существовали шести- и девятимесячные курсы, на которых в весьма сжатом виде преподавали международное право, протокол и историю международных отношений. Подготовка в наркомате заканчивалась общим инструктажем и напутствием перед дорогой.

Мне хорошо запомнился разговор в кабинете у тогдашнего заместителя наркома иностранных дел перед выездом в Японию. На последний инструктаж собрали более 10 человек, впервые ехавших на работу в Токио, Харбин, Сеул, Дальний, Хакодатэ. Разговор шёл весьма общий, но в высшей степени полезный. Вначале замнаркома говорил об общей ситуации в мире, коснулся войны в Европе и на Востоке. Главную задачу советской внешней политики он видел в использовании всех дипломатических средств для недопущения дальнейшего расширения войны. Речь его была образной, аргументированной. Время от времени замнаркома подходил к своему бюро, доставал какой-либо документ и демонстрировал, каким «образцам» дипломатической переписки не следует подражать.
«Главное в вашей работе на первых порах, – учил он нас, – это не допускать грубых ошибок и промахов. Багаж дипломатических знаний у вас ничтожный, а опыта и того меньше. Поэтому набирайтесь ума на работе в стране, больше учитесь, больше читайте!» Тут же замнаркома перечислил, что обязательно надо прочитать каждому из нас: произведения В. И. Ленина, посвященные внешней политике Советского государства, переписку Г. В. Чичерина, работу М. М. Литвинова «Внешняя политика СССР».
Неожиданно он обращался к кому-либо и спрашивал: «А скажите, товарищ… как вы понимаете в свете решений XVIII партсъезда задачи нашей внешней политики относительно Японии?» Следовал невнятный лепет, общие фразы. «Вот видите, плохо ещё изучили решения съезда. Прочитайте ещё раз внимательно документы съезда, а перед отъездом зайдите ко мне», – требовал замнаркома.

Понимая, что в Японии молодые дипломаты будут испытывать особенно большие трудности в установлении контактов, он коснулся также умения вести беседы с иностранцами. «Смелее учитесь мастерству бесед, – учил нас опытный дипломат. – Вы все люди политически зрелые, Правительство и советский народ верят вам, а вот японцы и китайцы не поверят, потому что вы все из другого мира прибыли, из социалистической страны. К тому же дипломатическое дело знаете неважно, в экономике и коммерции не разбираетесь, местным языком владеете слабо. Это серьёзный недостаток. Надо уметь говорить с представителями всех слоев общества. Но всё же больше слушайте да наматывайте себе на ус».
Говорил он также об одежде, этике поведения советского человека в капиталистической стране, советовал не раболепствовать перед знатными господами и официальными властями, понимать суть отношений с ними, проверять их обещания. Расставаясь с нами и пожимая каждому руку, замнаркома говорил: «Буду сам наводить справки через посла, как выполняете мой наказ.» Такая беседа старшего товарища запоминалась надолго, если не на всю жизнь.

По приезде в Японию все мы, молодые сотрудники посольства, много внимания уделяли изучению страны, её политики и экономики, знакомились с бытом и нравами простых японцев, не жалели времени на овладение японским языком. Навыки в дипломатической службе приобретали под руководством тех товарищей, кто уже находился в Японии несколько лет или был в командировке вторично. Но наиболее слабым местом всё же оставался язык. Специфический язык иероглифов большинству давался с трудом. После четырёх лет обучения в Московском институте востоковедения мы неплохо знали письменный перевод и грамматику, однако слабо владели живым разговорным языком, совсем не знали диалекты и местные жаргоны. Всё это мешало в работе. Странно было слышать, когда нас, молодых людей, называли японоведами или, ещё того хуже, ориенталистами. Нам больше импонировало название «стажёры», хотя мы делали всё возможное, чтобы по-настоящему хорошо узнать и понять страну, где довелось нам работать. Мы старались получше познакомиться с Токио и ближайшими к столице местами туризма, посещали кино и театры, слушали радио, часто бывали на книжном рынке, занимались в школе японского языка профессора Мацумия, где за плату учили иностранцев. Всё это оказало неоценимую помощь в работе в Японии и тогда, и значительно позднее.

Под дымовой завесой политического и военного затишья в Токио и Берлине шёл тайный сговор агрессоров о расширении мировой войны, о вовлечении в её водоворот крупнейших держав мира – Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и др. Короче говоря, в Токио и Берлине шла последняя подготовка к новому переделу мира. Игнорируя существовавшие договоры с Советским Союзом, фашистская Германия и милитаристская Япония вели тайные переговоры на самом высоком уровне о военном разделе территории СССР. Маскируясь пактом о нейтралитете, японское правительство задолго до нападения Германии строило свою внешнюю политику с учетом этого нападения и в интересах его успешного осуществления. Однако, прежде чем освещать переговоры Токио с Берлином, мне хочется вкратце коснуться взаимоотношений Японии с Советским Союзом накануне нападения гитлеровцев на СССР.
Как известно, в стремившейся к захватам милитаристской Японии многие годы царил климат враждебного отношения к нашей стране. В 1925 г. после разгрома Красной Армией японских интервентов между СССР и Японией были восстановлены дипломатические отношения, однако это не положило конец территориальным притязаниям Японии.
После поучительных уроков на озере Хасан (1938 г.) и реке Халхин-Гол (1939 г.) японские руководители как будто бы взяли курс на нормализацию отношений с нами, тем более что союзник Японии по «Тройственному пакту» – Германия имела с СССР договор о ненападении. Что касается Советского Союза, то его стремление к миру и добрососедству с Японией, так же как и с другими капиталистическими странами, было неизменным. 13 апреля 1941 г. был подписан пакт о нейтралитете, был также назначен новый японский посол в Москве, генерал Татэкава, который придерживался более умеренных взглядов на взаимоотношения с СССР, чем его предшественник, ярый националист Мамору Сигэмицу.

Однако лед враждебного отношения к нашей стране и после подписания пакта о нейтралитете таял более чем медленно. Японские реакционные круги всячески препятствовали налаживанию отношений. Их бесило, что Советский Союз – государство рабочих и крестьян – выстоял перед натиском всего капиталистического мира и успешно строит социализм.
Слабые торговые и культурные связи между Японией и СССР отражали уровень и характер тогдашних отношений. Культурного обмена, как такового, не было, взаимных встреч деятелей культуры, образования и спорта также не проводилось. Объем советско-японской торговли был ничтожно мал – где-то в пределах 1-2 млн. рублей в год. Экономическое сотрудничество ограничивалось тем, что по ранее достигнутым соглашениям японские акционерные компании вели разработку нефти и угля на Северном Сахалине, занимались морским промыслом в советских водах. Поворотным событием в советско-японских отношениях стало вероломное нападение фашистской Германии на Советский Союз летом 1941 г.

Говоря откровенно, предупреждений о надвигающейся военной угрозе из Японии поступало больше, чем из какой-либо другой страны мира. Вспомните серию донесений советского разведчика Р. Зорге. Много материала информационного характера направлялось также из посольства, отделения ТАСС в Токио. К сожалению, сообщения из Японии, так же как из самой Германии, Швейцарии и других стран, не смогли убедить руководство в крайней серьёзности положения. Эти предупреждения не стали тем набатом, который поднял бы, точно по тревоге, всю страну на борьбу с опасностью. Уж очень хотелось всем советским людям верить, что благоразумие возьмет верх над безрассудством фашистских главарей и война отступит, как она уже не раз отступала.
Советско-германские отношения накануне войны были предметом особого внимания дипломатического корпуса в Токио. Начиная с января 1941 г. упорно циркулировали слухи об ухудшении отношений между Германией и СССР. Особенно старательно распространяли их западные дипломаты и журналисты, втайне рассчитывавшие на обострение не только германо-советских, но и советско-японских отношений. Больше других в этом неблаговидном деле усердствовал пресс-атташе британского посольства в Токио Рэдман, возглавивший после предумышленного убийства японцами резидента Кокса английскую разведку в Японии. Но были и вполне добросовестные сообщения о тревожных слухах.

Как-то в середине мая я посетил частную клинику доктора Плейсснера, чтобы показать ему своего сына, постоянно страдавшего в Японии воспалением среднего уха. Самого доктора в клинике не было, он где-то задерживался на выезде. Его жена, Габриэлла Плейсснер, узнав о том, что мы из советского посольства, любезно просила нас подождать. Мы разговорились. Оказалось, что они с мужем покинули Западную Украину незадолго до её освобождения советскими войсками. Габриэлла была рада нашей встрече и в течение часа оживлённо беседовала с нами. Сын в это время усердно листал иллюстрированные журналы и, кажется, даже забыл про болезнь. Габриэлла доверительно рассказала о том, что среди немецких дипломатов и иностранных журналистов ходят слухи о готовящемся вторжении Гитлера в Западную Украину и Западную Белоруссию как первом шаге войны с СССР. Она пояснила, что представляет в Японии какую-то югославскую газету и часто бывает в пресс-клубе. Скоро прибыл доктор Плейсснер, и интересный разговор на этом был прерван.
О слухах как источнике информации следует сказать, что в условиях военно-полицейского режима в Японии они нередко были первыми признаками надвигавшихся крупных событий. Обычно слухи возникали в корреспондентских кулуарах и среди иностранцев, прибывших в Токио из Германии и других стран Европы и Америки. Затем они перекочевывали в дипкорпус и очень скоро становились достоянием общественного мнения и даже прессы. Японское правительство боролось со слухами, если они противоречили японской официальной версии, усилило контроль за прессой, ввело строгие цензурные законы. В частности, в январе 1941 г. был принят закон «Об ограничении газетных публикаций». Позднее была учреждена Японская газетная лига, в которой посты советников и членов правления заняли представители Управления информации и министерства внутренних дел Японии. Были приняты законы, сурово карающие всех подозреваемых в разглашении военной и государственной тайны. В марте 1941 г. парламент утвердил Закон об обеспечении национальной обороны (Кокубо хоанхо), согласно которому лица, «наносящие вред общественному спокойствию и порядку», наказывались каторжными работами. Но, несмотря на всю строгость контроля и цензуры, слухи продолжали циркулировать. Иногда их специально распространяли официальные лица и органы печати.
Tags: книга30
Subscribe

  • (no subject)

    Alan Leе The Mabinogion Peredur - son of Efrawg Art by Harry Clarke (1920) from THE YEAR’S AT THE SPRING Miniature from the “Luttrell Psalter”…

  • Bob Peak, часть 1

    Robert "Bob" M. Peak (1927 – 1992) – американский иллюстратор, больше всего известный своим вкладом в развитие современных концепций оформления…

  • (no subject)

    Druid Drawing by Ron McVan Benjamin König The Recapture of Buda Castle in 1686 Gyula Benczúr, 1896 Despite Grand Vizier Suleyman Pasha’s effort…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments