chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Анатолий Леонидович Кожевников «Записки истребителя»

Выписав новые полетные листы, мы принялись за расчёт маршрута.
- Давай прямо через горы, - предложил я. - Хочется посмотреть Кавказ с высоты.
Соколов согласился, и прямая красная линия соединила на карте два пункта. Вылететь решили после обеда.
День выдался пасмурный, десятибалльная облачность ровным слоем повисла над Баку, над морем и горами. Но мы решили лететь во что бы то ни стало. Не имея опыта полета над горами, не зная высоты нижней кромки облачности, мы не подозревали поэтому всей опасности, которая притаилась на нашем пути.
Кавказский хребет я видел впервые и с огромным интересом рассматривал отвесные обрывы, глубокие скалистые ущелья, аулы, расположенные на склонах гор.
То, о чём раньше только читал да слышал, теперь видел наяву.
Постепенно мы вошли в область высоких гор и продолжали полёт между их вершинами. По правилам следовало бы развернуться и, пока ещё возможно, взять обратный курс. Однако этот момент нами был упущен, и вскоре мы оказались в ущелье, не имея ни малейшего представления о детальной ориентировке. Над нами висели облака, а внизу и по сторонам торчали острые скалы.
Что делать? Неожиданно Соколов скрылся в облаках, его самолет вошёл туда с большим левым креном. Очевидно, летчик все же решил взять обратный курс.
«Хотя бы не стал разворачиваться», - подумал я.
Решаю пробивать облака вверх. Установил скорость, поставил самолет в набор и, сосредоточив внимание на приборах, вошёл в облака. Точно выдерживаю курс, скорость, не допускаю кренов. Высотомер показывает четыре тысячи метров, это уже безопасная высота.
Можно быть уверенным, что самолет избежит столкновения с любой из вершин. Но видимости по-прежнему нет, и я продолжаю набирать высоту.

На высоте пяти с половиной тысяч метров самолет вырвался из сплошной облачности. Ровное, безбрежное поле облаков похоже на снежную равнину. Оно распростерлось далеко-далеко. Воздух прозрачен, солнце ослепительно яркое.
Рассчитываю время начала пробивания облаков вниз. Нужно выйти над долиной. Достаточно ошибиться хотя бы на одну минуту, и снижение произойдет в горах. Для гарантии прохожу над облаками ещё две минуты. Сбавив газ, устанавливаю нужный угол планирования и вхожу в облака.
Минуты кажутся вечностью. Равнина или горы? Отсчитываю уже не минуты, а секунды. Смотрю на высотомер. Тысяча шестьсот метров... Земли нет. Может, прекратить снижение? Тогда единственное - снова набрать высоту и выброситься на парашюте...
Наконец, на высоте четырехсот метров облака начали темнеть - первый признак близости земли. Ещё мгновение и... земля! Вырывается вздох облегчения: вот она, хорошая, родная!..
Под самолетом ровная степь. Впереди железная дорога. Но где я? Топлива осталось на несколько минут.
Как нарочно, нет характерных ориентиров, по которым можно определить курс на аэродром. В какую сторону я уклонился при полете в облаках и за облаками, неизвестно. Решаю, что уклониться мог только влево, так как ветер был справа. Беру курс на юг и выхожу на пересечение реки Куры с железной дорогой. Всё ясно, через четыре минуты должен показаться аэродром, Вот он! Сажусь с ходу. Когда самолет закончил пробег, винт без моего вмешательства остановился. Бензин кончился.

Я вылез из кабины, снял парашют. Было ощущение, что физических сил не осталось ни на одно движение.
Мне и сейчас по-настоящему страшно вспомнить этот полет. Не из-за сложных условий, нет, а потому, что летел в таких условиях, не будучи в достаточной мере подготовленным к подобного рода полётам.
- Соколов не прилетал? - спрашиваю у подошедших товарищей.
- Нет, - ответило сразу несколько голосов.
Где же он? Ведь топлива в его самолете больше нет.
Сумел ли счастливо вернуться обратно? Своими сомнениями делюсь с товарищами, рассказывая обо всём, что с нами произошло.
К вечеру пришла телеграмма: «Лётчик младший лейтенант Михаил Соколов погиб, врезавшись в скалу южнее города Шемаха».
Какой дорогой ценой приобретается опыт! Вспоминаю слова своего инструктора: «Лётчик, как и сапёр, ошибается лишь один раз». Ещё много, очень много надо изведать, чтобы стать хорошим воздушным бойцом.

Школа базировалась на аэродроме Евлах. Штаб разместился в одном из административных зданий, семьи командиров - в зале клуба. Не хватало служебных помещений, жилищ. Столовая личного состава находилась в складе авиационно-технического имущества.
Люди спали в палатках и на чердаках. Это был очень тяжёлый год, когда противник продолжал наступать.
Надо было быстро приступить к обучению курсантов, а аэродромов не хватало. Центральный аэродром мог обеспечить работу лишь одной учебной эскадрильи.
Первостепенной задачей стало создание аэродромной сети. Начались изыскания посадочных площадок.
Начальник школы решил расширить площадку близ города Нухи. С рассветом мы уже были за первым перевалом. Автоколонна, извиваясь по горной дороге, то повисая над обрывом, то углубляясь в ущелье, медленно продвигалась вперед. Шофёры, не имея опыта горной езды, кляли дорогу на чём свет стоит. Наконец через шесть часов мы въехали в долину, впереди красовалась Нуха.
Первый день ушёл на устройство жилья, изготовление лопат, ломов и других орудий, необходимых для расчистки аэродрома. Готовились, как к штурму. Работали все - инструкторы, техники, курсанты. Трудились с утра до ночи. Под нашим напором кустарники и деревья, переплетённые колючими плющами, лианами, ежевикой, отступали всё дальше и дальше.

Наконец, спилены последние деревья. Люди, усталые, с исцарапанными руками, но довольные победой, оживленно обсуждали, где разбить старт, где начинать выдерживание самолета. Лётчики стали настраиваться на полёты.
На следующий день, в воскресенье, мы возвратились в Евлах. Механики с радостью встречали своих летчиков. Механик моего самолета Вовченко был пожилым, энергичным человеком. Он очень тосковал по настоящей работе. Давно подготовив УТИ-4, механик не находил себе места в ожидании вылета. Но вот вылет разрешён. Вовченко доложил о готовности машины, помог мне надеть парашют, затем надел парашют на себя и сел в самолет. Как бы извиняясь, он осторожно обратился ко мне: - Товарищ командир, может быть, «бочку» сделаете? Я понимал, что это не от ребячества, не от озорства.
В сложных фигурах лучше испытывается машина, а следовательно, и качество работы механика.
- Хорошо, сделаем, - ответил я ему.
Когда эскадрилья взлетела и, набрав высоту, построилась в клин звеньев, один самолёт, вопреки указаниям и наставлениям, крутанул «бочку», потом другую, а на подходе к Нухе вышел из строя, снизился до бреющего и на огромной скорости пролетел от верхней окраины города до нижней. Там он с набором высоты сделал двойную замедленную «бочку» и пошёл на посадку.

Легко догадаться, что самолёт этот был мой. Командир эскадрильи не замедлил «вручить» мне за это на построении восемь суток ареста.
- Хорошо, что домашним, а не на гауптвахте,- подбадривал меня Вовченко. - Ну, да на то и поговорка: плох тот солдат, который не сидел на гауптвахте. А самолет-то, товарищ командир, надёжный...
- Нет, Вовченко, плох тот, кто попадает на гауптвахту. Командир эскадрильи прав...
Вскоре начались интенсивные полеты. Летали целыми днями. Однако чем дальше, тем больше школьная жизнь становилась мне в тягость. Понимая необходимость пребывания в тылу и подготовки курсантов, я вместе с тем всей душой тянулся на фронт: хотелось самому участвовать в уничтожении фашистской нечисти.
Подал рапорт с просьбой направить меня в действующую армию. Ответа нет. Тогда решил написать письмо в Главное Политическое Управление Советской Армии. Я прикинул, сколько может идти письмо в Москву, и решил терпеливо ждать. Однако прошло значительно больше того, что планировалось мною, а ответа нет. Неужели письмо оставят без последствий? Однажды, в день материальной части, когда я осматривал правление самолета, Вовченко спросил меня: - Что-то вы, товарищ командир, не весёлые?
- Письмо написал, на фронт прошусь, а ответа нет.
- Письмо? А про меня вы в нём писали? Я тоже с вами пойду, - взмолился Вовченко. - Мне ещё нужнее там быть. У меня семья на Украине осталась. Семью вызволять надо...

Прошло ещё некоторое время, и меня вызвали в штаб. В штабе я получил командировочное предписание в действующую армию. Здесь же узнал, что со мной командируется и Сеня Филатов. Значит, мы опять вместе! Быстро собираюсь. Забежал на аэродром к механику и курсантам. Обиженный Вовченко бросил на землю ключ, которым дотягивал гайку цилиндра.
- Неужели вы, товарищ командир, без меня? Я же вас просил...
Долго пришлось объяснять ему, что дело здесь не во мне, пока, наконец, он не сдался.
- Ну, ладно. Выходит, так надо: мне, старику, работать здесь, а вам на войну. Давайте по русскому обычаю посидим на дорогу.
Сняв шлем, Вовченко сел здесь же, у самолета. Все последовали его примеру. Вовченко первым встал, и, расцеловавшись, мы расстались.
Всю ночь на попутных машинах добирался я до штаба. Опять те же перевалы, ущелья, снова перевалы и, наконец, Евлах.
Сеня уже получил личное дело, проездные документы и поджидал меня.
Утром мы штурмом овладели входом в вагон и во второй и последний раз оставили школу.

Едем через Баку, Дербент, Махачкалу. Везде отпечаток войны. Воинские эшелоны, идущие на фронт, встречные эшелоны с побитыми пулями и осколками бомб вагонами, зенитные батареи, маскировка...
Подъехали к Сталинграду. На перроне снег, в морозном воздухе звонко отдавались скрипы сапог. Дыхание войны здесь чувствовалось сильнее, чем в Закавказье. Не знал я тогда, что ждет этот город всего лишь через несколько месяцев.
На перроне ко мне подошёл старичок.
- Ты, милый, не матросик будешь? Не видел ли моего сынка, Егорова по фамилии. Он на Чёрном море воюет...
Ему очень хотелось получить утвердительный ответ, но сына старика я не знал и, конечно, видеть не мог.
Старичок сокрушительно покачал головой и направился к группе моряков с тем же вопросом.
«Видно, каждый поезд встречает, хочет о сыне знать», - подумал я.
- Нет писем от сынка, храни его бог, - говорил старик на ходу, ни к кому не обращаясь.
Не один он переживает тревогу за своего сына. Нет у нас сейчас в стране человека, чтобы не беспокоился за судьбу близких, за судьбу Родины, - сказал Сеня. - Вот и я не знаю, жив ли брат? Все мы так живем.
Размышления прервал паровозный гудок. Скрипя колесами, поезд отходил от Сталинграда.

В Москву приехали вечером. Шёл снег, было по-январски холодно. Затемнённая Москва, казалось, притаилась в тишине, но заводы работали, город напряг мускулы, он питает фронт, наносящий смертельный удар фашизму.
Садимся на трамвай и едем на Неглинную. В трамваях не слышно былого смеха, нет празднично одетой молодежи. Люди молчаливы и сосредоточенны. Некоторые внимательно и с уважением смотрят на нас, принимая за фронтовиков - защитников Москвы. А мы, только что приехавшие из глубокого тыла, совсем не похожего на Москву, чувствуем от всего этого какую-то неловкость. Наконец трамвай на Неглинной. Мы вышли около Рахмановского и через минуту уже поднимались на четвертый этаж к Сениным родственникам.
Когда вошли в квартиру, первыми словами Сени были: «Где брат?» Беспокойство его оправдалось. Брат ушёл с ополченцами защищать Москву и не вернулся.
Его жена, Авдотья Петровна, рассказала о гибели мужа. Мать двоих детей, она тяжело переживала свое горе.
- А где же Иван? - спросил Сеня после долгого раздумья о сыне брата, своём племяннике.
- На заводе. Он за станком отца стоит. Всё думает уйти на фронт. Даже в военкомат ходил, да не взяли. Ростом, говорят, не вышел, а и лет-то ему всего лишь пятнадцать.

Пока разговаривали, закипел чайник. Все с удовольствием поглядывали на керосинку - этот единственный источник тепла. В комнате была минусовая температура. А как обрадовалась маленькая Маша - дочь хозяйки - колбасе, которую выдали нам сухим пайком! Чай пили молча. Особенно вкусным и приятным показался мне московский кипяток.
В наш разговор вступила бабушка. До этого она только слушала нас да покачивала головой. Старушка хорошо помнит японскую войну, пережила первую мировую войну, гражданскую, и вот теперь Великая Отечественная война. Бабушке больше восьмидесяти лет.
- Вы что, ребятки, наверно, на войну собрались? И не дождавшись ответа, со слезами на глазах крестит нас, приговаривая: - Сохрани вас бог, помоги вам да укрепи ваши силы, чтобы сразить проклятого супостата.
Говорила она немного нараспев:
- Ведь только начали жить по-настоящему, всего стало хватать, и сынок зарабатывал хорошо. Люди начали ходить нарядными, как в праздник, а тут такое горе свалилось на Россию. А вы, ребятки, неужели по воздуху летаете?
- Летаем, бабушка, - ответил Сеня.
- Страшно, поди, мои милые, да ничего, немцу-то страшнее: он ведь на верную смерть лезет, хоть и не знает этого, а мы за свое стоим. Мы советскую-то власть ещё в семнадцатом году со стариком моим ставили. Вы, ребятки, не бойтесь его, немца-то, бейте, тогда и побьете.
«Какая чудесная, старушка, - подумал я, - сколько в ней веры в победу». А она как будто в подтверждение моих мыслей добавила: - Я, дорогие мои, старая, а доживу до победы, обязательно доживу.
Закончив говорить, она, наклонив голову, о чем-то задумалась. Молчали и мы.
Вдруг дрогнули стекла, послышался беспорядочный гром орудий.
- Эва, опять сукины дети летят. Зенитка-то как бьет, видно, много их, спокойно сказала старушка.
В бомбоубежище мы не пошли, не пошла и самая старая наша собеседница, продолжая чаепитие и не обращая внимания на все усиливающуюся стрельбу.
Спать легли в зимних комбинезонах, в меховых унтах.
К полуночи пришел с завода Иван. В рабочей куртке и кепке он выглядел взрослым. Увидев дядю, он сразу же начал рассказывать ему о своих успехах и о том, как добился их. С увлечением и юношеским задором он говорил, что каждую смену собирает много автоматов сверх нормы. Рассказывал о комсомольцах завода, о том, как они выстаивают у станка по три смены.
Дядя и племянник тепло и задушевно, как два близких друга, вели беседу почти до утра.
Следующие два дня мы пробыли на вокзале, хлопоча о билетах, а затем уехали в запасной полк.
Tags: книга30
Subscribe

  • (no subject)

    1538-1539 Barthel Bruyn the Elder - Portrait of Elisabeth Bellinghausen

  • (no subject)

    Ohara Koson, “Flowering plum and moon”

  • (no subject)

    Rob Gonsalves The Sun Sets Sail

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments