chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Анна Григорьевна Достоевская «Воспоминания»

Один из наших вечеров, всегда мирных и весёлых, прошёл, совершенно для нас неожиданно, очень бурно.
Случилось это в конце ноября. Фёдор Михайлович приехал, по обыкновению, в семь часов, на этот раз чрезвычайно озябший. Выпив стакан горячего чаю, он спросил, не найдется ли у нас коньяку? Я ответила, что коньяку нет, но есть хороший херес, и тотчас его принесла. Фёдор Михайлович залпом выпил три-четыре больших рюмки, затем опять чаю и лишь тогда согрелся. Я подивилась, что он так озяб, и не знала, чем это объяснить. Разгадка скоро последовала: проходя за чем-то через переднюю, я заметила на вешалке ватное осеннее пальто вместо обычной шубы Фёдора Михайловича. Я тотчас вернулась в гостиную и спросила:
- Разве ты не в шубе сегодня приехал?
- Н-нет, - замялся Фёдор Михайлович, - в осеннем пальто.
- Какая неосторожность! Но почему же не в шубе?
- Мне сказали, что сегодня оттепель.
- Я теперь понимаю, почему ты так озяб. Я сейчас пошлю Семёна отвезти пальто и привезти шубу.
- Не надо! Пожалуйста, не надо! - поспешил сказать Фёдор Михайлович.
- Как не надо, дорогой мой? Ведь ты простудишься на обратном пути: к ночи будет еще холоднее.
Фёдор Михайлович молчал. Я продолжала настаивать, и он наконец сознался:
- Да шубы у меня нет…
- Как нет? Неужели украли?
- Нет, не украли, но пришлось отнести в заклад.

Я удивилась. На мои усиленные расспросы Фёдор Михайлович, видимо, неохотно, рассказал, что сегодня утром пришла Эмилия Фёдоровна и просила выручить из беды: уплатить какой-то экстренный долг в пятьдесят рублей. Пасынок его также просил денег; в них же нуждался младший брат Николай Михайлович, приславший по этому поводу письмо. Денег у Фёдора Михайловича не оказалось, и они решили заложить его шубу у ближайшего закладчика, причём усердно уверяли Фёдора Михайловича, что оттепель продолжается, погода тёплая и он может проходить несколько дней в осеннем пальто До получения денег от «Русского вестника».
Я была глубоко возмущена бессердечием родных Фёдора Михайловича. Я сказала ему, что понимаю его желание помочь родным, но нахожу, что нельзя им жертвовать своим здоровьем и даже, может быть, жизнью.
Я начала спокойно, но с каждым словом гнев и горесть мои возрастали; я потеряла всякую власть над собою и говорила как безумная, не разбирая выражений, доказывала, что у него есть обязанности ко мне, его невесте; уверяла, что не перенесу его смерти, плакала, восклицала, рыдала, как в истерике. Фёдор Михайлович был очень огорчён, обнимал меня, целовал руки, просил успокоиться. Моя мать услышала мои рыдания и поспешила принести мне стакан сахарной воды. Это меня несколько успокоило. Мне стало стыдно, и я извинилась перед Фёдором Михайловичем. В виде объяснения он стал говорить мне, что в прошлые зимы ему раз по пяти, по шести приходилось закладывать шубу и ходить в осеннем пальто.
- Я так привык к этим закладам, что и на этот раз не придал никакого значения. Знай я, что ты примешь это трагически, то ни за что не позволил бы Паше отвезти шубу в заклад, - уверял меня сконфуженный Фёдор Михайлович.
Я воспользовалась его раскаянием и взяла с Фёдора Михайловича слово, что этого случая более не повторится. Тут же я предложила ему восемьдесят рублей на выкуп шубы, но Фёдор Михайлович наотрез отказался. Я стала тогда упрашивать сидеть дома, пока не придут из Москвы деньги. На «домашний арест» Фёдор Михайлович согласился, взяв с меня слово, что я каждый день буду приходить к нему в час и оставаться до обеда.

Прощаясь с Фёдором Михайловичем, я вновь просила простить меня за сделанную ему «сцену».
- Нет худа без добра! - отвечал Фёдор Михайлович. - Теперь я убедился, как горячо ты меня любишь: не могла бы ты так плакать, если бы я не был тебе дорог!
Я обвязала шею Фёдора Михайловича моим белым вязаным платком и заставила его накинуть на плечи наш плед. Весь остальной вечер я то мучилась мыслью, что Фёдор Михайлович разлюбит меня, узнав, что я способна делать подобные «сцены», то тревожилась, что дорогою он простудится и опасно захворает. Я почти не спала, рано встала и в десять часов уже звонила у Фёдора Михайловича. Служанка успокоила меня, сказав, что барин встал и ночью ничем не болел.
Могу сказать, что это был единственный «бурный» вечер за все три месяца до нашей свадьбы.
«Домашний арест» Фёдора Михайловича продолжался с неделю, и я каждый день приезжала к нему повидаться и подиктовать «Преступление». В одно из этих посещений Фёдор Михайлович меня очень удивил: в разгар нашей работы раздались звуки шарманки, игравшей из «Риголетто» известную арию «La donna est mobile». Фёдор Михайлович оставил диктовать, прислушался и вдруг запел эту арию, заменив итальянские слова моим именем-отчеством: «Анна Григорьевна!» Пел он приятным, хотя несколько заглушённым тенором. Кончилась ария, Фёдор Михайлович подошел к форточке, кинул монетку, и шарманщик тотчас ушел. На мои расспросы Фёдор Михайлович объяснил мне, что шарманщик, очевидно, приметил, после какой именно пьесы ему бросают деньги, каждый день приходит под окно и играет только эту арию из «Риголетто».
- А я хожу и под этот мотив всегда напеваю твоё дорогое имечко! - говорил он.
Я смеялась и притворно обижалась, что такие легкомысленные слова Фёдор Михайлович применил к моему имени; я уверяла, что непостоянства нет в моем характере, и если я его полюбила, то уж полюбила навек.
- Увидим, увидим! - смеялся Фёдор Михайлович. Эту арию шарманщика и пение Фёдора Михайловича я слышала и в следующие два дня и удивлялась верности, с которою он следовал мотиву. Очевидно, у него был хороший музыкальный слух.

Как ни разнообразно было содержание наших ежедневных бесед за это время, никогда не касались они тем нецеломудренных или скабрезных. Трудно было бы сдержаннее и деликатнее относиться к моей девичьей скромности и стыдливости, чем это делал мой жених. Его отношение ко мне можно характеризовать словами его письма, писанного уже после нашего брака {Письмо 17 мая 1867 г.}.
«Мне бог тебя вручил, чтобы ничего из зачатков и богатств твоей души и твоего сердца не пропало, а напротив, чтобы богато и роскошно взросло и расцвело; дал мне тебя, чтобы я грехи свои огромные тобою искупил, представив тебя богу развитой, направленной, сохраненной, спасенной от всего, что низко и дух мертвит».
Да и вообще Фёдор Михайлович поставил себе целью беречь меня от всех развращающих впечатлений. Помню, однажды, придя к Фёдору Михайловичу, я стала перелистывать какой-то французский роман, лежавший у него на столе. Фёдор Михайлович подошёл и тихонько вынул книгу из моих рук.
- Ведь я же понимаю по-французски, - сказала я, - дай мне прочесть этот роман.
- Только не этот! Зачем тебе грязнить воображение! - отвечал он.
Даже после свадьбы Фёдор Михайлович, желая руководить моим литературным развитием, сам выбирал мне книги и ни за что не позволял читать фривольные романы. Контроль этот иногда меня обижал, и я протестовала, говоря ему:
- Зачем же ты сам их читаешь? Зачем грязнишь свое воображение?
- Я человек закаленный, - отвечал Фёдор Михайлович, - иные книги мне нужны, как материал для моих работ. Писатель должен всё знать и многое испытать. Но, уверяю тебя, я не смакую циничных сцен, и они часто возбуждают во мне отвращение.
То были не фразы, а правда.

С такою же неприязнью относился Фёдор Михайлович к господствовавшей в те времена оперетке: сам не ездил в Буфф и меня не пускал.
- Если уж есть возможность, - говаривал он, - идти в театр, так надо выбрать пьесу, которая может дать зрителю высокие и благородные впечатления, а то что засоривать душу пустячками!
Из совместной четырнадцатилетней жизни с Фёдором Михайловичем я вынесла глубокое убеждение, что он был один из целомудреннейших людей. И как мне горько было прочесть, что столь любимый мною писатель И. С. Тургенев считал Фёдора Михайловича циником и позволил себе назвать его «русским маркизом де Сад».
Главная, наиболее дорогая нам обоим тема разговоров с Фёдором Михайловичем была, конечно, наша будущая супружеская жизнь.
Мысль, что я не буду разлучаться с мужем, стану участвовать в его занятиях, получу возможность наблюдать за его здоровьем и смогу оберегать его от назойливых, раздражающих его людей, представлялась мне столь привлекательной, что иногда я готова была плакать при мысли, что все это не могло скоро осуществиться. Свадьба наша зависела главным образом от того, устроится ли дело с «Русским вестником». Фёдор Михайлович собирался съездить на рождество в Москву и предложить Каткову свой будущий роман. Он не сомневался в желании редакции «Русского вестника» иметь его своим сотрудником, так как напечатанный в 1866 году роман «Преступление и наказание» произвёл большое впечатление в литературе и привлёк к журналу много новых подписчиков. Вопрос был лишь в том: найдутся ли у журнала свободные средства для аванса в несколько тысяч, без получения которых немыслимо было нам устраиваться новым хозяйством. В случае неудачи в «Русском вестнике» Фёдор Михайлович предполагал немедленно по окончании «Преступления и наказания» приняться за новый роман и, написав его большую часть, предложить его в другой журнал. Неудача в Москве грозила отодвинуть нашу свадьбу на продолжительный срок, - может быть, на целый год. Глубокое уныние овладевало мною при этой мысли.

Фёдор Михайлович постоянно делился со мной своими заботами. Он ничего не хотел скрывать от меня для того, чтобы для меня не была тяжёлою неожиданностью та исполненная лишений жизнь, которая предстояла нам обоим в будущем. Я была очень ему благодарна за откровенность и придумывала разные способы для уменьшения особенно мучивших Фёдора Михайловича долгов. Я скоро поняла, что уплачивать долги при настоящем положении его дел было почти невозможно. Хоть я и мало знала практическую жизнь, живя без нужды в достаточной семье, но в эти три месяца до свадьбы я успела заметить одно весьма смущавшее меня обстоятельство: как только появлялись у Фёдора Михайловича деньги, одновременно у всех его родных, брата, невестки, пасынка и племянников появлялись всегда неожиданные, но настоятельные нужды, и из трёхсот - четырёхсот рублей, полученных из Москвы за «Преступление и наказание», на следующий день у Фёдора Михайловича оставалось не более тридцати - сорока рублей, причем никаких уплат вексельного долга не делалось, а уплачивались лишь проценты. Затем опять начинались заботы Фёдора Михайловича, откуда бы достать деньги для уплаты процентов, житья и удовлетворения просьб его многочисленной родни. Такое положение дел стало не на шутку меня тревожить. Я утешала себя мыслью, что после свадьбы возьму хозяйство в свои руки, урегулирую выдачи родным, предоставив каждому из них определенную сумму в год. У Эмилии Фёдоровны были взрослые сыновья, которые могли её поддерживать. Брат Николай Михайлович был талантливый архитектор и при желании мог бы работать. Пасынку в его годы (21) пора было приниматься за какой-нибудь серьёзный труд, не рассчитывая исключительно на работу больного, обремененного долгами отчима.

Я с негодованием думала обо всех этих праздных людях, так как видела, что постоянные заботы о деньгах портили доброе настроение Фёдора Михайловича и дурно влияли на его здоровье. От постоянных неприятностей у него сильно расстраивались нервы и чаще наступали припадки эпилепсии. Так и было до моего появления в жизни Фёдора Михайловича, когда на время всё изменилось. Но я мечтала, чтобы в будущей нашей совместной жизни здоровье его окончательно поправилось, а бодрое и радостное настроение сохранилось.
К тому же, будучи отягощен долгами, Фёдор Михайлович должен был сам предлагать свой труд в журналы и, конечно, получал за свои произведения значительно менее, чем получали писатели обеспеченные, вроде Тургенева или Гончарова. В то время как Фёдору Михайловичу платили за «Преступление и наказание» по полутораста рублей с печатного листа, Тургенев в том же «Русском вестнике» за свои романы получал по пятисот рублей за лист.
Всего же обиднее было то, что, благодаря нескончаемым долгам, Фёдор Михайлович должен был спешить с работою. Он не имел ни времени, ни возможности отделывать свои произведения, и это было для него большим горем. Критики часто упрекали Фёдора Михайловича за неудачную форму его романов, за то, что в одном романе соединяется их несколько, что события нагромождены друг на друга и многое остается незаконченным . Суровые критики не знали, вероятно, при каких условиях приходилось писать Фёдору Михайловичу. Случалось, что первые три главы романа были уже напечатаны, четвёртая - набиралась, пятая была только что выслана по почте, шестая - писалась, а остальные не были даже обдуманы. Сколько раз я видела впоследствии искреннее отчаяние Фёдора Михайловича, когда он вдруг сознавал, что «испортил идею, которою так дорожил», и что поправить ошибку нет возможности.
Tags: книга30
Subscribe

  • Книги юности

    Завершу список любимых книг периодом собственной молодости, которая плюс-минус некоторое количество лет примерно совпадает с моими студенческими…

  • Книги отрочества

    После детства у меня, как и у многих других советских людей, постепенно наступил подростковый возраст, и книги тогда уже часто немного другие…

  • Книги детства

    Надо, наверное, уже о чём-нибудь умном и добром написать, и я решил, что вот о чём. Пусть я напрягусь и вспомню, скажем, двадцать своих самых любимых…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments