chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Клэр Шеридан «Из Лондона в Москву»

14 августа, 1920 года. Суббота.
Следуя совету Фишера, в 10:30 утра я встретилась с господином М. Он взял такси, и мы отправились на Бонд стрит, где находилось представительство Каменева и Красина. Около двадцати минут нам пришлось подождать в приёмной. Меня охватило волнение. Здесь, сейчас мы увидим этих чудовищ, которые набросятся на нас и растерзают! Большевизм, пошатнувший мир, и эти люди, чужие, совершенного другого круга, и эти мифы, ставшие уже легендой…. И я совсем рядом.
Тем временем, моё внимание привлекли люди, работавшие в приёмной. Кто они такие? Что заставило их вступить на путь большевизма? Чем заняты их мысли, и насколько продуктивны их идеи?
Пока мы ожидали аудиенции, господин М. разъяснил мне, что многие имеют искажённое представление о большевиках. Поэтому я отчасти оказалась подготовленной к встрече.
Наконец, нас пригласили пройти в кабинет господина Каменева, который при виде меня любезно улыбнулся. Мы сразу начали разговор, который вели по-французски, и обсудили, сможет ли он мне позировать. Я спросила, запретило ли новое большевистское правительство искусство в России. Каменев взглянул на меня с удивлением и произнёс: «Mais non! Художники у нас – самый привилегированный класс». Тогда я поинтересовалась, достаточно ли они зарабатывают. Он ответил, что их доходы намного выше, чем у министров правительства. И далее пояснил: в России больше всего ценится Искусство и Талант, и огромное внимание уделяется развитию культуры. Каменев высказал предположение, что следует немедленно приступить к работе над его, Каменева, бюстом. Ведь никто не знает, что может произойти в скором времени, и «какой каприз монсеньера Ллойда Джорджа» окажется приемлемым, чтобы выслать Каменева из страны. Поэтому мы договорились встретиться во вторник, в десять утра. Господин Каменев любезно проводил нас в кабинет Красина. Господин Красин оказался чем-то занятым, у него был посетитель, и не совсем понял, что мне нужно. Но он согласился позировать мне в среду, в десять утра.

17 августа. 1920 года. Вторник.
Каменев пришёл точно к десяти часам утра. Сказал, что в его распоряжении всего лишь час времени, но просидел в студии до часу дня, и мы почти без остановки провели в беседе три часа. Не знаю, как мне удалось работать и одновременно столько много говорить. Я больше сосредоточилась на разговоре, и работала машинально. Тем не менее, спустя три часа, бюст получился очень похожим на оригинал.
У него несложный контур лица: оно правильной овальной формы, прямой нос, к сожалению, немного вздёрнутый на конце. Ему трудно было казаться серьёзным, поскольку с его лица не сходила улыбка. Даже когда он сжимал рот, в глазах по-прежнему искрился смех.
Моя скульптурная композиция «Победа» не была накрыта полотном, и когда он вошёл, то сразу обратил на неё внимание. Я пояснила, что это работа представляет собой победу Союзников. Но он воскликнул: «Нет! Это Победа любой эпохи…. Какая боль! Какие страдания! Какой надрыв!». Затем он добавил, что это произведение – самая лучшая пропаганда пацифизма из всего, что ему приходилось видеть.
Наша беседа получилась очень интересной. Он в деталях рассказывал мне об устройстве советской системы, её целях и задачах. Самая главная наша забота, пояснял он, дети. Они – будущие советские граждане, и поэтому требуют пристального внимания. Если родители не имеют достаточно средств, чтобы вырастить своего ребёнка, тогда заботу о нём берёт на себя государство: оно обеспечивает этого ребёнка одеждой, кормит его, защищает и даёт образование до тех пор, пока ему не исполнится четырнадцать лет. Под опеку государства попадают не только дети, у которых есть родители, но и сироты. Причём родители имеют право навещать своих детей в любое время. Каменев подчеркнул, что эта система привела к увеличению количества зарегистрированных браков в два раза, и изменила отношение к незаконнорожденным детям.

Каменев описал систему всеобщего образования для всех классов. Он рассказал, что особое внимание они уделяют трудящимся, которые в свою очередь начинают ценить даже композиторов Баха или Вагнера.
Они полностью отвергли (уже!) идею о равенстве в оплате труда. Пояснив, что физически крепкий человек способен работать дольше и лучше, Каменев тем самым признал справедливым, что разный труд должен оплачиваться по-разному. А большому таланту, пояснил он, «cela merite d’etre recomense».
Шаляпин, которого раньше называли придворным певцом, сейчас зовётся певцом «народным». «Видимо, - подумала я, - Шаляпин – фигура популярная».
В конце беседы Каменев сделал одно предположение, и надо заметить, что для меня оно не оказалось неожиданным. Он высказал его как бы мимоходом, но я уверена, что ему была интересна моя реакция. Я только что поведала ему о том, что давно люблю русскую литературу, русскую музыку и танцы, русское искусство. И он произнёс: «Вам непременно надо побывать в России». Я ответила, что всегда мечтала об этом, и кто знает, может быть, когда-нибудь…. А он сказал: «Вы можете поехать со мной, и я организую вам сеанс позирования с Лениным и Троцким». Мне показалось, что он шутит, и не знала, что ответить. Наконец, я решила: «Дайте мне знать, когда это можно сделать, и уже через полтора часа я буду готова». Каменев предложил немедленно телеграфировать в Москву о разрешении на въезд!

18 августа. 1920 года. Среда.
Красин появился в десять утра, когда я сидела на улице около дома и просматривала газеты. Как и Каменев, он простился со мной в час дня. У него прекрасная голова, и он позировал словно сфинкс, горделиво и спокойно. Конечно, мы разговаривали, но его французский был не таким беглым, как у Каменева, и иногда нам приходилось переходить на немецкий. Это звучало довольно неуклюже, но мы сказали друг другу всё, что хотели!
Каменев рассказал ему обо мне и сообщил о моей вероятной поездки в Москву. Я же этой темы не касалась, пока Красин сам не упомянул об этом!
Что меня больше всего поразило в этих двух мужчинах, так это их удивительная невозмутимость, уравновешенность и терпение. Может быть, эта характерная черта их национального характера, или их так закалила сибирская ссылка? Они сильно отличались от большинства людей, позировавших мне. Те обычно проявляли нетерпение, куда-то торопились и постоянно вертелись. Красин похож на сфинкса. Он сидит прямо, с поднятой головой, и его заострённый подбородок с аккуратной бородкой дерзко выступает вперёд, рот плотно сжат. Он не улыбался, как Каменев, и не спускал с меня пронзительных глаз, пока я работала. У меня мурашки бегали по коже.
Красин сибиряк. Он рассказал, что его отец был чиновником, а мать – простой крестьянкой, и у них в семье было двадцать два ребёнка. Он сам был седьмым по старшинству и провёл детство в Сибири.
В час дня я горячо поблагодарила его за то, что он так долго и терпеливо позировал. В ответ Красин удивился и спросил: «А вы уже закончили со мной?». Я объяснила, что тороплюсь на поезд. Поэтому, быстро проглотив рыбу и несколько слив, я выбежала из дома к поджидавшему такси. За мной с чемоданом в руках бежал мой помощник. Я успела на поезд в Годалминг, который отправлялся с вокзала Ватерлоо в час пятьдесят. Мне предстояло провести два дня в гостях у семьи Миддлтон.

21 августа 1920 года. Суббота.
Днём я вернулась в свою студию и увидела огромный букет из роз с запиской от Каменева:
Chere Madame,
Je vous prie la permission de mettre ces roses rouges aux pieds de votre belle statue de la Victoire.
Bien a vous,
L.K.
Он навестил меня в четыре часа дня. Я поблагодарила за чудесные розы и только выразила сожаление, что они не красного цвета. Каменев взглянул на меня с непониманием и сказал: «Позвольте, они красные, как кровь Победы». А цветы были бледно розового оттенка! Но я не стала с ним спорить.
Около пяти часов неожиданно пришёл S. L. и очень удивился, застав у меня Каменева. Пока я занималась работой, они разговаривали о каких-то пустяках.
Вечером мы с Каменевым обедали в Cafe Royal, а затем отправились в театр. Постановка оказалась очень слабой, но зрители много смеялись. Каменева удивила эта детская восторженность над явным примитивизмом.

22 августа 1920 года. Воскресенье.
Двенадцать часов с Каменевым! Он пришёл в одиннадцать утра и принёс огромный альбом с фотографиями о революционных событиях. Очень интересно! Просмотрев альбом, мы провели за беседой ещё целый час. На ланч мы отправились в Claridge’s. Затем взяли такси и поехали кататься вдоль набережной. Проезжая Tate Gallery, остановились, вышли из машины, и пошли в галерею. Каменеву хотелось увидеть картину Бёрн-Джонса «Король и нищенка». Наконец, мы нашли её. Каменев долго рассматривал полотно. Наверно, при новом порядке все нищенки стали королевами, а настоящие короли теперь сидят у их ног.
В четыре часа мы пошли прогуляться по Трафальгарской площади. Там проходил митинг. Каменев заявил мне, что ему нельзя приближаться к трибуне, его могут узнать. Он дал обещание Правительству не принимать участие в демонстрациях и не заниматься агитационной деятельностью. Тем не менее, я потянула его за руку к толпе. Непонятно откуда вдруг раздался крик: «Дорогу ораторам!». Люди расступились перед нами и образовали узкий проход к трибуне. К счастью для Каменева, произошла заминка. В толпе почему-то решили, что продвигаться к трибуне нам помогал полицейский. Какой-то молодой человек прокричал: «Остановитесь, господин полицейский! Здесь демократический митинг!». Нам перегородили дорогу. Мы оказались в окружении враждебно настроенных людей.
Один из выступавших, вспоминая 1914 год, сказал, что мы пожертвовали своими мужьями и сыновьями, но это больше недолжно повториться. И я, думая о своём сыне, присоединилась к общему крику: «Никогда, никогда!». В этот момент мне показалось, что атмосфера вокруг меня стала теплее. Когда Лансбери взошёл на трибуну и хотел начать выступление, его встретили восторженными криками. Мне показалось, он меньше оперировал словом «класс» и часто употреблял выражение «дело». На секунду он остановился, произнося: «Нам необходимо остановить…». Толпа разразилась криками: «Слышим! Слышим!» и «Да храни тебя Бог!». В этот момент я чувствовала себя единым целым с окружавшими меня людьми. Кто-то узнал Каменева, и эта новость быстро разнеслась по толпе. Человек, стоявший рядом с Каменевым, спросил, можно ли объявить с трибуны о его присутствии, на что Каменев выразительно ответил: «Нет».
Когда Лансбери закончил своё выступление, кто-то бросил клич собрать деньги на «дело». Зрелище оказалось впечатляющим: посыпался дождь из монет. Очень трогательно было видеть, как бедняки расставались со своей мелочью. Лансбери натянул шляпу на глаза, чтобы уберечь лицо от летящих монет.

Мы стали выбираться из толпы. Люди расступались, давая нам проход. Во все стороны разносилось: «Каменев! Каменев!». Людские лица озарялись, словно они видели перед собой самого Спасителя.
Мы взяли такси и поехали в Хемптон Корт, и там пошли гулять по парку, подальше от городского шума. Посреди большой поляны, прямо на траве Каменев разложил своё пальто, и мы уселись на него. Наши лица обдувал ветер и приятно пригревало солнце. Казалось, надвигалась гроза. Нас окружали ярко-зелёные вязы. Во всём чувствовалось гармония и спокойствие.
Мы делились впечатлениями о прошедшем митинге и о магнетизме толпы. Он отметил, что в тот момент мне ударила кровь в голову. И действительно, если бы мы взошли на трибуну, я бы не растерялась и знала, о чём говорить с людьми. Каменев признался, что очень хотел выступить с речью, и ему стоило больших усилий удержать себя.
Мы говорили до тех пор, пока первые капли дождя не заставили нас подняться и искать укрытия. Мы пообедали в Mitre Hotel. Вскоре небо прояснилось, и последующие полтора часа были посвящены приятному катанию на лодке. Cветил месяц, а на воде играли розовые отблески от китайских фонариков, украшавших лодочную станцию. На фоне темнеющего неба вырисовывался силуэт высокого дерева, казавшегося гигантским кипарисом. Его длинная тень мягко покачивалась на волнах. Казалось, мы перенеслись в Италию. Я сидела на вёслах, что мне всегда нравилось, а Каменев тихонько напевал бурлацкие песни. Вскоре мы опять оживлённо беседовали, и Каменев так увлёкся, что забыл управлять рулём. Мы едва избежали серьёзного столкновения!
Это был незабываемый вечер! Последним поездом мы прибыли на вокзал Ватерлоо, не умолкая ни на минуту. Главным образом мы обсуждали мою предстоящую поездку в Москву. Нам пришлось расстаться на пороге моего дома без четверти двенадцать.

24 августа 1920 года. Вторник.
Я неважно себя чувствовала, но поднялась пораньше, поскольку к десяти должен был прийти Красин. Но в десять часов раздался телефонный звонок, и мне сообщили, что ни господин Красин, ни господин Каменев сегодня видеть меня не могут, поскольку из-за политического кризиса они загружены работой.
Ллойд Джордж в Люцерне при обсуждении мирного договора отверг предложение советской стороны, чтобы польская милиция формировалась из пролетариата. Это, якобы, ущемляло свободу в Польше. Говоря по правде, вся эта дипломатическая возня поднялась из-за того, что Польша оказала сопротивление Красной Армии.
Однако, это довольно сложный вопрос, чтобы его здесь обсуждать.
Вечером позвонил Каменев, сказал, что сможет выкроить время и навестить меня. Я попросила его постараться успеть к ужину. И он явился, измождённый и побитый борец, полный негодования, но способный продолжать борьбу и верить в успех. Он задержался у меня до одиннадцати вечера и сказал, что чувствует себя лучше. Спокойная обстановка благоприятно повлияла на него. Через несколько дней может возникнуть угроза войны, и при сложившихся обстоятельствах они все уезжают в пятницу. Как замечательно: я тоже еду с ними!

25 августа 1920 года. Среда.
Красин пришёл на второй сеанс позирования в пять вечера и оставался у меня до семи тридцати. Я узнала самые последние новости. С ним очень приятно общаться, и мне доставило большое удовольствие работать над его бюстом. Он создаёт впечатление человека с железной волей. Он выдержан, искренен, полон достоинства, горделив, уверен в себе и не тщеславен. Имеет научный подход к событиям и людям. Пронзительный взгляд, чувствительные ноздри, плотно сжатые губы, если он не улыбается, и выраженный подбородок.

26 августа 1920 года. Пятница.
Красин предложил позировать мне в третий раз, явился в пять вечера и ушёл после семи. Угроза войны миновала, и он заверил меня, что, Каменев уедет в Россию в ближайшие две недели. Я пребывала в таком возбуждении, что не могла заснуть. Если отъезд отложится, то десятого сентября мне придётся отправиться в Оксфорд для работы над бюстом F.E., а потом намечено открытие моей выставки, и тогда поездка в Москву отодвинется ещё на более неопределённый срок.
Я работала, не покладая рук, и вскоре бюст Красина был готов. Думаю, он получился на славу. После ужина меня навестил Сидней, и мы начали строить всякие предположения о России, о том, что может произойти. Его чрезвычайно всё это интересует.

27 августа 1920 года. Пятница.
В одиннадцать утра на заключительный сеанс пришёл Каменев. С последней нашей встречи у него заметно улучшилось настроение. Он не переставал посмеиваться по поводу ответа Чичерина Ллойду Джорджу, который по своей сути был неприкрытой пропагандой, но все газеты опубликовали его, поскольку это являлось официальным заявлением!
Этим утром я проснулась совершенно разбитой, у меня тряслись руки, чего раньше никогда не случалось. Каменев пришёл примерно в таком же состоянии. Он рассуждал о политике, сильно разволновался и забавно сдвигал брови, что мне понравилось. Я хорошо поработала и совершенно изменила индивидуальность его бюста. Думаю, он остался доволен.
Как бы, между прочим, он заметил, что не собирается ждать здесь две недели и уедет не позднее следующей пятницы. Интересно, удастся ли ему осуществить это намерение?
Пришёл мой брат Питер со своей знакомой. Это внесло неудобство, я стала отвлекаться, а хотелось закончить последний сеанс в спокойной обстановке. Чувствуя усталость, я решила сделать перерыв в работе.
Мы отправились на ланч в "Claridge’s". Там к нам присоединился Сидней Кук, я представила его Каменеву.

Сидней пригласил нас провести выходные в его доме на острове Вайт. Несколько дней назад Каменев, как и многие добропорядочные иностранцы, выразил желание побывать на острове Вайт. Всё устроилось замечательно! Я планировала навестить своего дорогого сына Дика, но пришлось в качестве компенсации послать ему через Питера забавного игрушечного крокодила.
Вечером тётушка Дженни (Леди Рандольф Черчилль, мать сэра Черчилля) пригласила меня на ужин. У неё был ларингит, и она выглядела больной. Мы ужинали в гостиной. Она расспрашивала меня, чем я сейчас занимаюсь, но я тактично не стала упоминать русских и Россию.
Тётушка заметила, что последнее время меня стали критиковать за слишком вольный образ жизни. Это меня позабавило: я представила негодующую толпу знакомых, завидующих моей свободе, поскольку у них этой свободы не было, а они прекрасно знали, что свобода ценится выше всего.
Я спросила тётушку Дженни: «А что мне остаётся делать? Как жить? Я – вдова, мне самой приходится зарабатывать на жизнь». Она не стала мне возражать. Было бы неуместно заводить разговор о новом замужестве, которое в действительности положило бы конец всему: моей независимости, работе и, наконец, моему счастью, целиком связанным с моим творчеством.
Tags: книга30
Subscribe

  • (no subject)

    В подъезде у почтовых ящиков продолжают понемножку, но регулярно выкладывать старые книжки. Сегодня не удержался и взял себе. Больше всего из-за…

  • (no subject)

    По воскресеньям класс С. (точнее, половина класса - его отобранные учителем лучшие представители) ходит в парк Зарядье, где два академических часа…

  • (no subject)

    В Ярославле восемь дней проходила высшая лига 26-го чемпионата России по рэндзю. Это был мой седьмой уже финал (первый ещё в середине девяностых), и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments