chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Георгий Афанасьевич Литвин «Выход из мёртвого пространства»

Когда после окончания войны я работал в Германии, меня часто спрашивали немцы: как же так получилось, что фашистские войска дошли до Москвы и Ленинграда? Спрашивали даже те, кто сам участвовал в войне.
Убеждён, что если бы во главе государства стояла тогда не эта жуткая личность - Сталин, а человек, обладающий хотя бы элементарным военным опытом и здравым смыслом, то, в конце концов, он и то не допустил бы этого «внезапного нападения». Сталин верил только в то, во что хотел верить. Реальности для него не существовало. А его окружение, запуганное массовыми казнями и арестами, да и само поучаствовавшее в них, верило только в одну реальность - реакцию Сталина, даже выражение его лица. Понравится ему какая-либо новость - значит, это факт, не понравится - такого нет, не было и быть не может! То, что немцы готовятся к нападению, ему не нравилось, значит, этого и не было. А ведь данных о сроках нападения фашистской Германии поступало в Москву предостаточно.
Найдётся, наверное, немало людей, которые со мной категорически не согласятся. Но я считаю именно так.
Разумеется, в июне сорок первого таких мыслей ни у меня, ни у моих товарищей не было. Но - и тут прошу мне поверить - это заявление было воспринято в полку не как успокоительное (так и хочется написать - лекарство) известие, а, наоборот, как предостережение об опасности и близости войны. В чём тут дело? Вероятнее всего в том, что мы на Дальнем Востоке были в постоянном напряжении, в ожидании войны. Я уже писал о том, что звено истребителей находилось в постоянной боевой готовности, о провокациях японцев. Словом, у всех было ощущение, что война не только не за горами, она рядом, буквально за окном. Есть такое выражение – «я шкурой чувствую». Так вот, «шкурой» и мы чувствовали ее дыхание.

В воскресенье, 22 июня, полеты не планировались. Кто играл в шахматы, кто отправился в спортгородок, кто на речку. Разница во времени с Москвой немалая - семь часов, поэтому и узнали мы о нападении фашистов только вечером, из сообщения по радио.
Конечно же, был митинг. Клеймили агрессоров, просили срочно отправить на фронт. Были уверены, что враг скоро будет разгромлен.
А на следующий день рыли щели для укрытия, маскировали самолеты. И жадно ловили по радио последние известия, сводки с фронтов. Однако составлены эти сводки были так невнятно, что при желании можно было понять их так, что наши войска вот-вот вышвырнут фашистов. А желание такое, конечно, было у всех, это же естественно! Вот и пребывали в такой восторженно-предстартовой эйфории, даже знаменитое выступление Сталина 3 июля не вывело из неё.
Восторженно восприняли приказ срочно перегнать самолеты на другой аэродром, в район железнодорожной станции. Значит, наш полк отправляется на запад, в действующую армию. Теперь, похоже, успеем, без нас фашиста не разобьют!
Самолеты разбирали, каждую деталь укладывали по ящикам, ящики накрывали брезентом. Как же, военная тайна! Наверное, тот, кто читает эти строки сегодня, улыбнется: в чём, мол, тайна, зачем везти летчиков на фронт без самолетов? Что тут скажешь! Тогда в обстановке секретности жила чуть ли не вся страна, муж, например, мог не знать, где работает его жена, и наоборот. Чего уж тут удивляться, что самолеты перед отправкой на фронт по ящикам раскладывали! Маскировали...

Настроение, как я уже говорил, у всех было приподнятое. Один из молодых пилотов допустил какую-то недисциплинированность, и его отстранили от отправки на фронт. Более строгое наказание трудно было придумать! Прикомандировали к полку и нескольких добровольцев из других частей - помню летчиков Родина, Шумова, Фадеева.
И, наконец, застучали по рельсам колеса. Разговоры в теплушках - только о войне, как там нам придется.
На какой-то остановке неподалеку от Читы в нашу теплушку подсели из другого вагона летчики Петр Откидач и Вадим Фадеев. Вадим - высокий, красивый, крепко сбитый, прекрасный рассказчик и, как почти сразу выяснилось, большой любитель пения. Что только тогда мы не пели - и «Катюшу», и про партизан Приморья, и о любимом городе, который может спать спокойно...
На станции Слюдянка нас встречало, казалось, всё население поселка. Стоило поезду остановиться, как заиграла гармонь, и летчики, выскочившие из вагонов, и местные, вышедшие нас встречать, пустились в пляс. И никакого трагического надрыва, как сейчас пишут поэты, в той пляске не было. Просто веселились от души...

Изменилось наше настроение, когда на одной из станций остановился рядом с нашим составом санитарный поезд. Из окна его вагона кто-то вдруг окрикнул:
- Федя! Шашурин!
Наш техник Федор Шашурин бросился к поезду... Но тут, я думаю, надо начинать новую главу. Главу о войне. Настоящей, а не о той, о которой пели в песне «Если завтра война...». Совсем другой она оказалась.
Подбежал Федор Шашурин к санитарному поезду, а его туда не пускают. Тогда он - к окну вагона. Разговаривал с кем-то, пока санитарный поезд не отправили дальше на восток. Тогда мы окружили Шашурина, и начались расспросы.
Оказалось, Шашурин встретил своего друга, который служил в истребительном полку недалеко от западной границы. Аэродром, где он был, попал под бомбежку. Самолеты даже взлететь не успели, щели и те вырыты не были. Друг Шашурина был ранен, пришел в себя только в эшелоне. Настроение у него было аховое: и не воевал толком, а уже ранен, и таких, как он, целый эшелон...
Долго мы обсуждали услышанное. Уж слишком сильно оно отличалось от того, что мы читали в газетах и слушали по радио. Говорили и о маскировке, и о том как материальную часть и самих себя уберечь, пока кто-то не бросил примерно такую фразу:
- Да, учили нас тому, что нужно на войне, и так, как делается на войне. Только те, кто учил, и сами толком не знают, как это делается, не было у них боевого опыта. На самих себя только и приходится рассчитывать. Не весело... Мы замолчали. Ведь каждый думал о том же самом.

Стучали колеса. Всё ближе и ближе к фронту... Прибыли в Балашов. Разместили нас в казармах летного училища. Начали собирать самолеты и облетывать их. И здесь не обошлось без накладок.
Вадим Фадеев решил показать высший пилотаж. Летал он над аэродромом и на малой высоте. За его трюками наблюдал весь город. Гражданские были в восторге, по Фадееву, когда он приземлился, командир полка вкатил десять суток за лихачество.
Как-то две девятки самолетов вели учебный бой. Сначала всё шло по правилам, а потом смешались в кучу, которую ещё со времен Халхин-Гола летчики называли «собачьей свалкой». Кто-то, не разобравшись, позвонил на наш аэродром: мол, наши самолеты ведут бой с немцами, шлите подмогу. Когда разобрались, опять нахлобучка: зачем пугаете мирных жителей!
Через несколько дней полк вылетел в Воронеж, там самолеты дозаправили горючим, и снова в полёт - теперь уже на аэродром под Купянском Харьковской области. Нас, технический состав, перебросили туда же транспортными самолетами.
Здесь наш полк разделили на два: 40-и полк и полк 40-А, который вскоре стал именоваться 446-м истребительным. Командиром был назначен майор Судариков, заместителем - Явтушенко, комиссаром - Королев.

Нам прочитали приказ о предательстве командования Западного фронта: Командующего фронтом Д. Г. Павлова и других генералов. Сейчас о генерале Павлове пишут много, за всеми публикациями и не уследишь. Один историк доказывает, что Павлов ни в чём не виноват, он, мол, выполнял приказы Сталина и не выполнять их не мог, а сам он - человек мужественный, честный и в военном деле вполне грамотный. Читаю другую статью, писателя, а в ней сказано, что Павлов всё-таки виноват, что не был настойчив, а после ареста выпил чуть ли не бутылку коньяку (по-моему, это не аргумент. Пить коньяк бутылками - дело, конечно, малоуважаемое, но за это, насколько мне известно, не расстреливают).
Не берусь судить о том, каким человеком был Павлов, о степени его виновности, слишком мало у меня для этого материалов. Но Сталин, уверен, вовсе не руководствовался соображениями справедливости или несправедливости, виновности или невиновности. Павлов был для него объектом раздражения, ненависти и, конечно, этаким громоотводом. Если не на генералов свалить грандиозные поражения в начале войны, то на кого же? Не на себя же брать!
Но от меня, наверное, читателю интересно знать не мои сегодняшние соображения, а то, как реагировали мы, тогдашние солдаты, на расстрел Павлова.
Скажу откровенно: реакция была двойственная. С одной стороны, произошла вещь очень опасная: солдаты стали с недоверием поглядывать на своих командиров. А их распоряжения и приказы, в правильности которых солдат хотя бы только сомневается, наполовину теряют силу. Неуправляемая армия превращается в толпу. Остальное - понятно. Но есть и другая сторона. Много все-таки тогда и болтовни было, суеты, если не сказать строже - безалаберности и безответственности. Расстрел Павлова как бы одёрнул многих, напугал даже. И по делу. Такой шок был нужен. Только прошу понять меня правильно: я не говорю, что нужен был именно расстрел Павлова или кого-нибудь другого, ни в коем случае. Нужна была шокотерапия. И для очень многих.

...Из Купянска мы перелетели в Константиновку. Аэродром там был довольно большой. Быстро оборудовали казарму, столовую, авиаремонтные мастерские, словом, всё, что нужно для работы боевой авиационной части. Аэродром находился на возвышенности, а в долине - Константиновка, один из городов Донбасса, получивший в годы первых пятилеток среди прочих название «всесоюзной кочегарки».
Изменилась тональность газетных сообщений: уже не скрывается, что враг рвётся к жизненным центрам страны,
К Донбассу, в частности. Пишут и о том, как солдаты, обвешавшись, гранатами, бросаются под танки, как идут на таран летчики. Немало сообщений о том, как танки поджигают бутылками с горючей смесью, причем о бутылках этих сообщают, как о каком-то сверхновом оружии. Словно пишущие и не предполагают, что после прочтения таких заметок должна возникнуть элементарная мысль: а куда же подевались наши боеприпасы, если пионеры вынуждены собирать пустые винные бутылки, в них разливают горючую смесь и отправляют на фронт- вот тебе, солдат, совершеннейшее оружие! Но авторы заметок всё-таки оказывались правы: у многих таких мыслей не возникало, а те, у которых они появлялись, предпочитали ими ни с кем не делиться. А вдруг обвинят в подрыве военной мощи государства? Но я опять отвлекся, пора «возвращаться» в Константиновку.
А из неё уже начинали эвакуировать предприятия. На восток пешком идут люди, гонят скот. Но многие уезжать не хотят, не верят, что Красная Армия допустит врага сюда. Ведь во главе её - прославленные маршалы, герои гражданской войны. Как в песне – «Ворошилов - первый красный офицер». Сейчас-то подробно раскрыта механика того, как творился миф об их выдающихся полководческих талантах. Но тогда-то большинство воспринимало этот миф как реальность. И платили за это кровью, платили жизнью.

Исключительно тяжёлая обстановка сложилась на Южном фронте: две армии оказались в окружении, фронт прорван. Вражеские бомбардировщики наносят удары по подходящим резервам. Отступление, паника, нехватка техники, боеприпасов... Казалось, всё идет прахом.
А что думали о нас тогда немцы? Если судить по некоторым теперешним фильмам, представляли они собой толпу автоматчиков с засученными рукавами, которая шла вперёд и вперёд. Неправильно это! Среди фашистов были вояки опытные, даже мудрые (хотя для кого-то это может прозвучать кощунственно). Среди них были настоящие военные стратеги, обладающие умением серьёзно анализировать факты, моделировать (как бы сказали сейчас) ситуацию, которой нет, но которая может сложиться. Через много лет после войны мне удалось познакомиться с дневниками начальника генерального штаба сухопутных войск генерал-полковника Франца Гальдера. Вот запись от 11 августа 1941 года: «Общая обстановка всё очевиднее и яснее показывает, что колосс - Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения... был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщений и в особенности на чисто военные возможности русских».
А ведь немногим больше месяца назад тон его записей был иным. 3 июля он записывал: «В целом теперь уже можно сказать, что задача разгрома главных сил русской сухопутной армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена... Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней».
Однако уже на 51-й день войны немецкий стратег понял, что дело обстоит совсем иначе. А ведь в это время ещё некоторые наши генералы от отчаяния хватались за пистолет, в лучшем случае для того, чтобы повести в атаку батальон или даже роту, а в худшем - чтобы пустить себе пулю в лоб.

Я не случайно сослался на запись из дневников немца от 11 августа. Именно в этот день нам зачитали приказ о том, что с этого числа мы находимся в действующей армии. Задача полку: прикрывать от самолетов противника промышленную зону - Константиновку, Краматорск, Артемовск. И-16 использовались и для штурмовки войск противника.
Первые воздушные бои, первые встречи с «мессершмиттами»... Скорость нашего И-16 была меньше 500 километров в час, а у «мессершмиттов» - до 570. Ох и дорого обошлась нам эта разница в 70 километров! Нельзя сказать, что наши летчики летали хуже немецких: они совершали головокружительные фигуры высшего пилотажа, шли в лобовые атаки, хорошо взаимодействовали, но бой приходилось вести главным образом на виражах, в горизонтальной плоскости. И всё это из-за отставания в скорости. Естественно, что сбивать «мессершмитты» нам удавалось не часто. А у нас уже первые потери: в воздушном бою погиб летчик Миша Найдёнов - сбит «мессершмиттом», на следующий день не стало младшего лейтенанта Горшунова - попал под зенитный огонь...
Tags: книга30
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments