chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Леонид Утёсов «Спасибо, сердце!»

…Мне и не надо было ходить в театр. Он был вокруг меня. Всюду. Бесплатный – весёлый и своеобразный. Театр оперный, драматический и всякие другие – не в счет. Там за деньги.
Нет, другой – подлинная жизнь, театр, где непрерывно идет одна пьеса – человеческая комедия. И она звучит подчас трагически.
В каждом городе есть свой городской сумасшедший.
Одесский городской голова – не голова.
Городской сумасшедший Марьяшес – голова. Марьяшеса знают все.
Он своеобразная гордость Одессы – высокий человек с надменно поднятой головой. Поношенный костюм, котелок и увесистая палка. Быстрая походка и безостановочно движущиеся губы. Он почти бежит. Бежит и шепчет: «Восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать…» Вслед за ним, не отступая, стайка мальчишек:
– Восемнадцать! Восемнадцать! – кричат они ему вслед. Некоторые даже отваживаются дёрнуть сзади за пиджак. Он гневно поворачивается и замахивается палкой. Мальчишки с диким хохотом бросаются врассыпную.
Судьба этого человека страшна.
Причина сумасшествия – государственный экзамен по математике. Он единственный решил труднейшую задачу и, выкрикнув «восемнадцать», навсегда сделал это слово лейтмотивом своей жизни.

– Восемнадцать, восемнадцать… – твердит Марьяшес.
– Восемнадцать! Восемнадцать! – кричат мальчишки. – Вот идёт Восемнадцать, – с грустью говорят взрослые.
Марьяшес может сделать всё, что взбредёт в его воспалённый мозг. Он заходит в любое кафе. Ему подают всё, что он пожелает. Все счета оплачивает его брат – врач.
Когда Марьяшес сидит в кафе, одесситы пользуются случаем, подходя к нему, задают вопросы.
Он быстро поворачивает голову к вопрошающему и, глядя куда-то в сторону, всегда отвечает лаконично, но точно. Ответ звучит односложно между очередными «восемнадцать».
– Господин Марьяшес, что такое индифферентность?
– Восемнадцать… восемнадцать… – Безразличие, равнодушие. – Восемнадцать… восемнадцать…
Это театр трагедии. А самый весёлый театр – на базаре.
Базаров несколько: «Старый», «Новый», «Привоз».
Раздражающее обилие. Всё есть, и всего много. Но больше всего крика, ругани, проклятий. На всемирных состязаниях по этим видам «спорта» одесские торговки заняли бы первое место.
– Бабочки, посмотрите, какая дамочка идет. Красавица. Муж должен быть с ею счастлив. Ма-дамочка, возьмите у меня рыбу. Смотрите на эту скумбрийку. Это же качалки. Красавица, возьмите.
– Почем Ваша скумбрия?
– Гривенник десяток.
– Дорого.
– Вам дорого, так снимите платье, кидайтесь у море и ловите сами – так вам будет бесплатно. Бабоньки, посмотрите на эту конопатую, она думает, что она красавица. А ну, бабоньки, возьмите её на «тю».
– Тю-у-у! – орёт весь рыбный ряд.
Когда нет покупателей, торговки ссорятся между собой.

Одесса город хлеба. Отсюда по морям всего мира идут пароходы. Они везут добро Украины (или, как тогда говорили, Малороссии) повсюду. Одесса – это широко раскрытые ворота русской житницы.
Одесситы любят не только есть хлеб, но и продавать. Хлебные экспортеры, хлебные маклеры – широко распространённый в литературе образ одессита.
В чесучовых костюмах, белых пикейных жилетах и соломенных канотье – иногда кажется, что это своеобразная воинская часть, одетая в нелепую военную форму. Это и есть лепетутники.
Есть в Одессе и место, где делаются эти сделки, – биржа. Это одно из красивейших зданий в городе. Вот история этого здания, как рассказывают её потомки лепетутников.
В свое время экспортеры и банкиры при поддержке лепетутников выписали из Италии архитектора Бернардацци.
– Бернардацци! – сказали ему, – надо построить биржу, но зал должен быть такой, чтобы не было никакой акустики. Если два человека разговаривают между собой – чтоб рядом стоящий ничего не слышал. Так нужно для дела.
И Бернардацци построил зал без акустики.
Теперь в этом зале сделали… филармонию.

Другое действующее лицо театра Одессы зовется Доктор. Никто не знает, сколько ему лет. Когда одессита спрашивают:
– Скажите, сколько лет доктору Копичу? – он отвечает:
– Я знаю? Сто, двести, триста.
Доктор Копич очень стар. У него самая большая и самая седая борода в Одессе.
Доктор Копич очень добрый и хороший человек. Он театральный врач. Представить себе Одесский городской театр без доктора Копича невозможно. Поговаривают, что театр сдается антрепренерам в аренду с буфетом, вешалкой и доктором Копичем.
Театра ещё не было, а доктор Копич уже был. Он помнит самого Айру Олдриджа, гениального негра-трагика.
– Ах! Как он играл. Разве вы, теперешние, можете себе представить! Когда он душил Дездемону, все одесские дамы, которых мужья подозревали в измене, падали в обморок, и я бегал от одной к другой давать валерьянку. Вот это было искусство.
– Скажите, доктор, а Дюка де Ришелье вы помните?
– Вы знаете, мне очень трудно запомнить всех одесситов, но его я, конечно, не помню.
Доктор Копич очень скромный человек. Все одесские врачи берут за визит рубль и даже два, а доктор Копич берет за визит двадцать пять копеек. Он приходит к больному и ставит своеобразный диагноз: нужно или не нужно звать врача. Если не нужно, что бывает чаще, то расход ограничивается двадцатью пятью копейками, если же всё-таки нужно, то уже и рубля не жалко. Во всяком случае, многие на этом экономят и очень любят доктора Копича.

В Одессе всего много. Но больше всего музыки. Петь начинают с утра.
Наш двор, например.
Летнее утро. Ласковое одесское солнце. Воздух – напиток. Если его пить, закусывая дарами земли, получается неплохо. А дары сами идут к тебе. Каждый двор по утрам – базар. Музыкальный.
– Кавуно-ов, на разрез кавуно-ов! – истошно орет бас.
«Вишня спела, вишня зрела —
Три копейки фунт.
Мадамочки, спешите,
Тарелочки несите.
Три копейки фунт!
Мадамочки, я вам,
Ой, дешево отдам —
Три копейки фунт!»
В этой арии надрывно заливается тенор. Потом в дуэт вплетается баритон:
– Са-ахарно моро-ожено!
– Точить ножи-ножницы! Бритвы править! – степенно выводит под скобку стриженный белорусский парень.
– Старещипаем… старещипаем… – что означает: «старые вещи покупаем».
Далекие и близкие страны шлют своих послов-коробейников в Эльдорадо-Одессу. И каждый со своим мотивом. Вот высокий голосок речитативом выговаривает:
– Туплы (что значит: туфли) грецески, губика разнии, – это «посол» Греции.
– Селк-цисуца, – вторит ему китайское стаккато.
Нет ничего удивительного, что я полюбил музыку с детства.

Кажется, что в Одессе все дети учатся играть на скрипке. Трёхлетние люди ещё не знают зависти, не то бы я завидовал этим гордо шагавшим по улице мальчикам с оттопыренными музыкальными ушами, которые несли в одной руке скрипичный футляр, а в другой папку с нотами.
Каждый папа мечтал, что его сын станет знаменитостью. Некоторые даже и не интересовались, есть ли у их мальчиков музыкальные способности.
– Зачем вы хотите учить своего сына музыке? Ведь у него нет слуха! – говорили такому папе.
– А зачем ему слух? Он же не будет слушать, он будет сам играть.
Кто сказал, что конвейер изобрел в Америке Форд? Неправда. Конвейер изобрел в Одессе Столярский. Конвейер талантов.
Конечно, и до Столярского Одесса выпускала таланты. Но то была кустарщина, а Столярский поставил это всё на широкую ногу. Он, как никто, понимал детскую душу, умел её настроить на музыкальный лад и вести к вершинам скрипичного мастерства, которым сам владел не очень искусно.
Человек невысокой культуры, он нёс в себе большое сердце художника. Существует много анекдотов о Столярском. Большинство из них о том, как он смешно говорил. Но даже сквозь все эти анекдотические нелепости проглядывает настоящий Человек. Ему Одесса обязана славой своих скрипачей.
Мой папа не мечтал сделать меня великим музыкантом. А я в три года ещё не знал, что есть такая профессия – скрипач. Просто однажды я заметил, что на нашей лестничной площадке живёт человек, который всё время играет на скрипке. Гершберг был, наверно, хорошим скрипачом. Но вопросы престижа меня тогда не занимали. Главное, что он играл. А я плашмя ложился у его дверей, прикладывал ухо к нижней щели и упивался. Видя меня часто в этом положении, все догадывались, что я люблю музыку. Несколько позже я и сам догадался, что у меня к ней просто болезненная любовь.

Но я не только полюбил её с трёх лет – года через два я начал зарабатывать ею деньги…
У наших соседей был фонограф с круглыми валиками. На одном из валиков была записана ария Ленского. Я услышал однажды эту арию и, черт меня знает как, запомнил её со всем оркестровым сопровождением и музыкальными паузами. Скоро это стало моим «доходным делом».
Папа тоже любил музыку, хотя и не лежал рядом со мной под дверью у Гершберга. Но когда приходили гости, он ласковым тихим голосом говорил:
– Ледичка, а ну-ка! – Я уже знал, что должен петь арию Ленского. В фонографе не очень чётко были слышны некоторые слова, так я пел, как слышал: «Куда, куда вы увалились, златые пни моей весны?» И эти «пни» приносили солидный доход: за исполнение папа давал мне три копейки, – для начинающего певца немалый гонорар. Правда, в то время я ещё не знал, как разнообразно его можно истратить. Я ещё ни о чем не мечтал. В пять-шесть лет какие мечты могут быть у мальчика, кроме как о сластях! Тем более, что дома на сладкое мы всегда получали пол-яблока или полпирожного – наверно, чтобы не потерять вкус к жизни. И действительно, сладкое даже в более солидном, например, десятилетнем, равно как и семидесятилетнем возрасте оставалось для меня самым большим соблазном.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, я стоял у изгороди открытого ресторана на бульваре и слушал музыку. Глаза мои машинально уперлись в капитана торгового флота, сидевшего за столиком с женщиной, очень красивой, в нарядном платье и огромной шляпе. Капитан взглянул на меня и спросил:
– Ты что так смотришь, мальчик?
– Я думаю.
– О чём?
– Наступит ли когда-нибудь время, когда я сяду в ресторане за стол и потребую, чего захочу.
– Конечно. И даже быстрее, чем ты думаешь. Прямо сейчас. А ну-ка иди сюда.
Я смущенно замотал головой, но капитан подбадривал. Обогнув изгородь и стараясь не попадаться на глаза официантам, я пробрался между столиками к капитану.
– Садись. Как тебя зовут? А руки со стола сними. – Он подозвал официанта. – Ну, чего же ты хочешь?
Я нерешительно молчал и думал, как бы не ошибиться. Официант начал уже переминаться с ноги на ногу – так долго я размышлял.
– Ну? – терпеливо спросил капитан.
Я решился и выпалил:
– Мороженого на двадцать копеек!
Спутница капитана рассмеялась. Капитан улыбнулся. Даже официант что-то хмыкнул. Я не понял почему, но, может быть, их удивила эта лошадиная порция.
Принесли мороженое, и я съел всё без остатка.
– Ну, а ещё чего?
Я разошелся – кутить так кутить:
– Ещё мороженого на двадцать копеек!
И в третий раз, как во всякой порядочной сказке, спросил меня капитан, чего я хочу. Я встал, поклонился и сказал:
– Спасибо. Больше я уже ничего не хочу.
Капитан был недоволен. Предел желаний человека обошелся ему всего в сорок копеек. Он меня почти презирал.
– Ну так слушай, – сказал он. – Дед нашего одесского Дюка был маршалом. Однажды он по-дарил внуку сорок золотых монет. А через десять дней захотел дать ещё. Но внук показал ему нетронутые золотые. Старик рассвирепел, схватил деньги и выбросил их за окно нищему. «Вот вам деньги, – крикнул маршал, – которые мой внук не сумел потратить за десять дней».
Эту историю я смог оценить позже, тогда же она была для меня слишком замысловатой. Но, может быть, капитан и рассказывал её не столько мне, сколько своей спутнице.

В первой моей книжке эта история заканчивалась словами: «Больше я никогда не встречал этого человека». А следовало бы закончить иначе. Я его встретил. Спустя много лет. В Париже.
Он стоял у дверей русского ресторанчика «Мартьяныч» и внимательно разглядывал вывешенное у дверей меню. Что-то привлекло в этом человеке моё внимание: старая потёртая фуражка российского флота? Бородка клинышком? Усы с завитком? Почему мне знакомо все это? И вдруг передо мной всплыла картина: бульвар, столик, капитан, дама, шляпа… и мороженое, лошадиная доза.
– Простите, – обратился я к нему, – вы бывший моряк?
– Это нетрудно угадать, – сказал он, поправляя фуражку.
– Вы плавали на Черном море?
– Как же, в добровольном флоте.
И вдруг я скороговоркой, безмерно волнуясь, начал задавать ему вопросы, один за другим:
– Вы помните Одессу? Бульвар? Ресторан? А я был мальчик? Я мечтал о мороженом? И вы меня угощали?
В глазах его не появилось никаких проблесков воспоминаний.
– Ну, вы еще были с очень красивой дамой.
– Да, да, – как-то печально оживился он, – она умерла, моя жена…
– Почему вы здесь? Почему вы уехали?
– Да я не хотел уезжать… Это она всё – едем, едем. Очень испугалась… Вот и уехали. Обидно. Я никогда не был в белой армии. Уехали, а потом мучились, мучились. Она ушла навсегда, а я остался и продолжаю мучиться. Сколько я испытал унижений, горя…
– Ну а меня вы помните? Мальчик Ледя?
– Нет, не помню…
– Но все равно, я у вас в долгу. Скажите же мне, что я теперь могу для вас сделать?
– То же самое, исполнить мечту, только уж, конечно, не о мороженом.
Мы вошли в ресторан.
– Чего бы вы хотели?
Он долго думал, боясь ошибиться в выборе. Официант уже переминался с ноги на ногу.
– Свиную отбивную, – наконец решился он.
Когда свиная была жадно съедена, я спросил:
– Ну а еще чего вы хотите?
– Repeter, – сказал он, улыбнувшись.
Его еда стоила шесть франков. А так как франк в то время равнялся восьми копейкам, то его мечты были дороже моих детских желаний всего на восемь копеек.
Вот как бывает! Неограниченные возможности приходят к людям либо тогда, когда они не понимают, что с ними делать, либо тогда, когда им мало нужно.
– Может быть, вы хотите вернуться на родину? Я могу попытаться выхлопотать вам разрешение. Хотите? – спросил я его.
– Ах, уже поздно! Благодарю вас, – сказал он, взглянув на часы, висевшие на стене. Но я понял, что это больше относилось к моему вопросу, чем к стрелкам часов.
Он попрощался и ушёл.
Tags: книга29
Subscribe

  • (no subject)

    Meditation by the Sea mid 19th century Artist unknown

  • (no subject)

    Hasegawa Sadanobu III (1881-1963) 三代長谷川貞信 Maiko in Summer, 1950′s

  • (no subject)

    Laurits Andersen Ring (Denmark,1854-1933) The Artist’s Wife by Lamplight 1898

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments