chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Categories:

Анатолий Леонидович Кожевников «Записки истребителя»

Через два часа после посадки наша группа получила задание на первый боевой вылет.
Первый боевой! Я пишу о нём много лет спустя, когда ощущение его сильно приглушилось множеством последующих боёв , а ещё больше - временем. И всё же очень хорошо помнится почти каждая минута первого вылета... «Наконец-то, - с облегчением вздохнул я. Сегодня встретимся с теми, кто принёс нам столько горя. Посчитаемся с врагом. Скорей бы!» И вместе с тем на сердце тревожно. Ведь враг сегодня не условный, как было в школе, а самый настоящий, и в настоящем бою победителем бывает только один, другой побеждённым...
Наша задача - штурмовым ударом с воздуха остановить продвижение фашистской колонны, нанести противнику максимальное поражение.
Наскоро изучили маршрут и, уточнив цель, взлетели.
Наше звено идет в ведущей эскадрилье. Точно выдерживаю своё место в строю. И странно - волнение, которое испытывал на земле, почти сразу прошло в воздухе. Хочется поскорее увидеть передний край.
По карте устанавливаю, что мы уже над линией боевого соприкосновения, над тем местом, которое у меня отмечено двумя параллельными линиями: синей и красной. Всматриваюсь в наземные предметы, но вижу только пожарища да исковерканную снарядами землю.
Ни танков, ни орудий врага, ни даже окопов. Неужели прошли передний край, не заметив его? С земли перевожу взгляд на небо. Оно теперь особенно опасно. Небо чистое, ясное, видимость отличная.
Противника нет. А что, если бы он внезапно появился? При таком плотном боевом порядке, которым мы идем, было бы трудно отразить удар. Стеснён маневр. Мысль о том, чтобы сейчас увеличить интервал и дистанцию, отгоняю прочь - можно внести лишь путаницу в строй.
Но мысль эта застревает в голове - её не следует отпускать.

Ведущий группы покачиванием с крыла на крыло известил о приближении к цели. Ещё минута - и под нами дорога. По дороге ползет зелёная колонна фашистов - машины с пехотой, орудия, бензозаправщики.
Машинально проверяю положение гашеток, снимаю их с предохранителя. Посмотрел в прицел. Всё в порядке.
Первое звено пошло в атаку. За ним второе. Иду в атаку в составе третьего звена. В прицеле возникают крытые брезентом автомобили, бегущие в стороны люди, застопоренные мотоциклы. Нажимаю на гашетки слышу сухой треск пулемётов. Следы трассирующих пуль теряются в колонне. Дымят моторы грузовиков, вспыхивают ярким пламенем цистерны. Бьём по голове и хвосту колонны, чтобы лишить противника возможности рассредоточиться.
Из атаки выхожу на бреющем полёте. Замечаю, что во время прицеливания наши боевые порядки рассыпались: индивидуальное прицеливание в плотном строю по узкой цели оказалось выполнить невозможно. Все штурмуют самостоятельно.
Делаю новый заход. Колонна превратилась в хаос.
Горят автомашины, взрываются бензоцистерны, заливая всё вокруг багровым пламенем. Бензин горит в кюветах.
Когда кончились патроны, ведущий подал сигнал сбора.
Группа, пристраиваясь, легла на обратный курс.

И вот мы на своем аэродроме. Задача выполнена! Каждому хочется рассказать о штурмовке. Всё, что произошло несколько минут назад на дороге, вновь возникает в горячих рассказах истребителей: «Я сразу чёрные кресты на борту машины увидел»... «А я по цистерне ударил в хвосте колонны»... «А я головной грузовик рубанул»...
Впечатлений хватит до утра. Командир наталкивает на мысль о выводах, которые следует сделать из боя.
Опыт получен ещё небольшой, но уже получен.
Почему не стреляли вражеские зенитки? Видимо, потому, что мы появились внезапно. Значит, надо добиваться внезапного удара. Кажется, всё просто, но для нас всё это практически ново.
Единодушно мы забраковали плотные боевые порядки. О скованности маневра в плотном строю во время полёта думал не только я, но и многие другие летчики.
Для нас началась новая, со своими нерушимыми правилами школа - школа войны.

За первым боем последовал второй, за ним - третий, четвертый... Мы дрались утром, в полдень, вечером, по нескольку раз в день. Иногда вылетов было так много, что день казался сплошным боем. Не успеешь прилететь на аэродром, заправиться горючим, боеприпасами, проверить машину, как снова приказ на новый вылет.
Мы вели разведку, штурмовали колонны мотопехоты на марше, сопровождали бомбардировщиков, наносящих бомбовый удар по вклинившимся танковым группировкам противника. С рассвета до темноты мы не уходили с аэродрома, летали и вместе с механиками ухаживали за машинами. Самое дорогое для каждого из нас - исправный самолет, исправные пулемёты...
Пошли будни войны. Тяжёлые, страшные, горькие. Тяжелы и горьки они были не тем, что приходилось много летать, часто находиться между жизнью и смертью, а тем, что, ведя бои, мы вынуждены были оставлять врагу свою землю, своих людей.
Когда сейчас оглядываешься на те грозные дни 1941 года, ощущаешь чувство, жившее тогда во мне и в, моих товарищах: несмотря ни на что, мы верили в победу. Верили, что вернемся сюда опять. Вернёмся в эти края. Пусть не мы, а другие придут сюда, но это будут советские воины-победители. Верили мы в это скорее всего потому, что чувство хозяев своей страны было в нас неистребимо, оно было сильнее вражеской техники, сильнее ненависти фашистов к советской земле.
Линия фронта перемещалась на восток. Наши войска отступили за Днепр. Немцы навели переправы. Летаем штурмовать переправы, бьём фашистов на берегу, на понтонах. Совершаем по восемь - девять боевых вылетов в день. Бьём, пока хватает сил и патронов, в точности выполняя приказ: «Бить врага до последнего патрона, всё расстреливать по противнику».

За эти дни наша истребительная группа сильно поредела. Зенитный огонь врага ежедневно выхватывал из наших рядов то одного, то другого товарища.
В августе был сбит Коля Нестеренко. Это произошло, когда мы сопровождали группу бомбардировщиков. Его самолет загорелся от прямого попадания зенитного снаряда и упал на землю. Был ли лётчик убит в воздухе или погиб при взрыве баков на земле, сказать трудно. Да и какое это имеет значение. Ясно было одно, главное и важное, - Коли нет в живых... Утрату самого близкого друга я переносил особенно тяжело.
Из части родным Коли послали уведомление о том, где и как он погиб.
В воздушном бою погиб Миша Круглов. Он дрался один против четырёх «мессершмиттов». Дрался упорно, ловко уходя от очередей вражеских пулемётов, однако силы были далеко не равные, и самолет Круглова загорелся. Миша выбросился на парашюте, но шелковый купол попал в полосу пламени и вспыхнул.
Постепенно в группе осталось лишь два самолёта мой и Филатова. Вдвоём мы приземлились на Ростовском аэродроме.
- Остались только мы с тобой. Ты командир, а я вроде начальника штаба, - сказал однажды Филатов.
- Да, армия наша небольшая, товарищ начштаба. Только обязанности ты свои выполняешь слабовато. Где лётная документация? Где лётные книжки? Где приказы? Вот и выходит, что до начальника штаба тебе ещё далековато.
- Ну ищи тогда среди своих подчинённых другого начальника штаба. Их-то у тебя всего лишь один. Хорош командир без армии...
Так мы шутили, а сами думали, как бы нас не направили опять в школу. Разговоры об этом уже возникали. Боясь такой перспективы, мы строили планы присоединения к какой-либо соседней части: прилетим, объясним, возьмут. Нам это казалось просто, но не хватило решительности на самовольный поступок.

То, чего мы боялись, обрушилось на нас довольно скоро. «Кожевникову и Филатову возвратиться в школу продолжать инструкторскую работу» - такой был приказ штаба округа.
Мы стали просить генерала оставить нас в действующей армии, но генерал был неумолим.
- Лететь, и немедленно, - коротко сказал он.
- Выходит, навоевались, - пытался улыбнуться Филатов, когда мы вышли из штаба. Но улыбки не получилось.
Мы шли к своим самолётам, опустив головы.
В школу мы возвращались без энтузиазма . Над аэродромом, над стартом летающей эскадрильи появились на бреющем полете. С земли нас узнали по номерам на фюзеляжах самолетов.
Лишь только мы приземлились, как были окружены друзьями инструкторами. Едва успевали отвечать на их вопросы: где остальные, как били фашистов, хороши ли у немцев самолеты, какую тактику применяют гитлеровцы...
Школа жила тревожной жизнью. Фронт с каждым днем подходил ближе и ближе. Всё чаще наведывались вражеские самолеты. Вскоре было приказано эвакуироваться в Закавказье. Меня и Филатова оставили прикрывать уходящие из Батайска эшелоны.

С рассвета по одному и в составе пары мы гонялись за «хейнкелями» и «юнкерсами», отражая их атаки. Фашистские бомбардировщики применяли чаще всего тактику внезапного удара, неожиданно появляясь из-за облаков, поэтому перехватить, а тем более уничтожить их можно было только случайно. Даже когда мне однажды удалось выгодно атаковать "юнкерса" и выпустить по нему длинную прицельную пулеметную очередь, результаты были не такими, на которые я рассчитывал: противник лишь преждевременно сбросил бомбы, но серьёзных повреждений не получил.
Наши истребители затрачивали нечеловеческие усилия, защищая от врага Ростов и Батайск, но всё-таки отдельные бомбардировщики противника, прорываясь через наши патрули, наносили бомбовые удары по аэродромам, железнодорожным станциям, промышленным зданиям и жилым домам.
Однажды, зарулив самолеты на стоянку, мы решили позавтракать. Едва. я успел снять парашют, как заметил быстро приближавшийся уже на боевом курсе «Хейнкель-111». Бомбардировщик с секунды на секунду должен был открыть люки. Что делать? Стоя у самолета, мысленно определяю точку бросания бомб. В это мгновение бомбы отделились и полетели туда, где я находился. Быстро, почти автоматически, решаю задачу: с высоты 1000 метров бомба летит около 20 секунд, в спортивной одежде я пробегаю 100 метров за 12 секунд, значит, в сапогах успею пробежать 50-60 метров, но этого уже достаточно, чтобы уйти из зоны поражения осколками. Стремительно бросился в сторону, и когда бомбы засвистели неприятным, незабываемым, похожим на крик поросенка свистом, я уже прижимался к траве.
Бомбы одна за другой подняли фонтаны земли, а одна из них прямым попаданием разнесла мой «ястребок» на куски.

Что делать без самолёта? Я очень боялся оказаться «безлошадником» , как называли тогда лётчиков, потерявших машину. - Вот, Сеня, теперь ты себе и начальник штаба и командир, а мне в пехоту, - сказал я Филатову. Самолёта, брат, сейчас не достанешь. Их делать негде, видишь - заводы на колесах.
Словно в подтверждение сказанного, по железной дороге проходил эшелон эвакуируемого авиазавода. На платформах лежали фюзеляжи, крылья, стабилизаторы.
Но, видимо, судьба сжалилась надо мной. Вскоре к нам подъехала «эмка». Из нее выскочил молоденький адъютант школы и, убедившись, что нашёл кого нужно, обратился сразу и ко мне и к Филатову: - Вас вызывает начальник штаба.
Мы сели в машину. В штабе стояла суматоха. Упаковывали материалы, подлежащие эвакуации, уничтожали документы, которые невозможно было вывезти.
Когда ветер врывался в окна, бумаги разлетались по сторонам. Прикрывая их, писаря падали на бумажные горы. Начальник штаба на минуту оторвался от дела.
- Полетите к месту эвакуации школы, - сказал он. - Аэродромы, заправки и конечный пункт будут указаны в полётном листе. Ясно?
- Не совсем, - сказал я. - Несколько минут назад разбомбили мой самолет.
- Знаю. Получите другой. Он в ремонте, но работу скоро закончат. Свяжитесь с инженером.
Начальник штаба наклонился над бумагами, давая понять, что разговор окончен. Мы повернулись и вышли.
В канцелярии нам вручили заверенные гербовой печатью полетные листы, где был указан маршрут полета от Батайска до Баку.
- Все в порядке, - сказал Филатов, - осталось только получить карты да разыскать твой самолёт. В каком он еще состоянии?
- Пусть в самом плохом. Важно, что я не «безлошадник».

С помощью инженера мы нашли выделенный мне самолет. Это был школьный, довольно старый истребитель И-16. В свое время он тоже пострадал от бомбардировки. Ремонт должны были закончить только к утру.
Ждать меня Филатов не мог. Он присоединился к одной из эвакуируемых эскадрилий, улетавших через два часа, а я остался один.
Сборы были недолги. Через двадцать минут наши истребители взяли курс на Баку. Весь маршрут идем бреющим. Интересно наблюдать красивое Каспийское побережье. Летели довольно долго. Наконец прямо по курсу показался полуостров. Набрав небольшую высоту, мы увидели город. Это и был Баку, конечный пункт нашего маршрута.
С интересом рассматриваем город чёрного золота. Как много слышали мы про него ещё со школьных лет, а вот сегодня он весь перед нами. Но почему на аэродроме не видно школьных самолетов? Соколов делает круг и заходит на посадку. Подал сигнал: «Выпускай шасси». Перебрасываю собачку барабана. механизма выпуска, и незабываемые сорок три оборота ставят шасси в положение «выпущено». Ещё минута-другая - и самолет, коснувшись земли тремя точками, бежит по аэродрому.
Школы в Баку не оказалось. Мы задержались здесь около десяти дней, пока наконец не выяснили место её нового базирования.
Скучно и нудно тянулось время. Соколов частенько горячился, выходил из себя, грозился пристать к какой-либо проходящей на фронт эскадрилье. Я знал, что этого он никогда не сделает, потому что лётчик он дисциплинированный. Но было действительно досадно сидеть у моря, в буквальном смысле, и ждать сведений о школе.
Наконец мы их дождались. Как-то раз, когда барометр, определявший состояние души Соколова, показывал бурю, к нам в дверь кто-то постучал. Вошедший красноармеец сообщил, что нас просит к себе оперативный дежурный. Мы побежали на командный пункт, и там нам сообщили дислокацию школы.
Tags: книга29
Subscribe

  • (no subject)

    Jean-Paul Belmondo in Le Doulos (1962)

  • (no subject)

    Gene Kelly promoting his latest film Singin’ in the Rain, 1952

  • (no subject)

    Richard Avedon. Audrey Hepburn on the set of ‘Funny Face’, Paris, 1956

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments