chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Анна Григорьевна Достоевская «Воспоминания»

- И вот, - продолжал свой рассказ Фёдор Михайлович, - в этот решительный период своей жизни художник встречает на своем пути молодую девушку ваших лет или на год-два постарше. Назовем её Аней, чтобы не называть героиней. Это имя хорошее…
Эти слова подкрепили во мне убеждение, что в героине он подразумевает Анну Васильевну Корвин-Круковскую, свою бывшую невесту. В ту минуту я совсем забыла, что меня тоже зовут Анной, - так мало я думала, что этот рассказ имеет ко мне отношение. Тема нового романа могла возникнуть (думалось мне) под впечатлением недавно полученного от Анны Васильевны письма из-за границы, о котором Фёдор Михайлович мне на днях говорил.
Портрет героини был обрисован иными красками, чем портрет героя. По словам автора, Аня была кротка, умна, добра, жизнерадостна и обладала большим тактом в сношениях с людьми. Придавая в те годы большое значение женской красоте, я не удержалась и спросила:
- А хороша собой ваша героиня?
- Не красавица, конечно, но очень недурна. Я люблю её лицо.
Мне показалось, что Фёдор Михайлович проговорился, и у меня сжалось сердце. Недоброе чувство к Корвин-Круковской овладело мною, и я заметила:
- Однако, Фёдор Михайлович, вы слишком идеализировали вашу «Аню». Разве она такая?
- Именно такая! Я хорошо её изучил! Художник, - продолжал свой рассказ Фёдор Михайлович, - встречал Аню в художественных кружках, и чем чаще её видел, тем более она ему нравилась, тем сильнее крепло в нём убеждение, что с нею он мог бы найти счастье. И однако, мечта эта представлялась ему почти невозможною. В самом деле, что мог он, старый, больной человек обременённый долгами, дать этой здоровой, молодой, жизнерадостной девушке? Не была ли бы любовь к художнику страшной жертвой со стороны этой юной девушки и не стала ли бы она потом горько раскаиваться, что связала с ним свою судьбу? Да и вообще, возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и по летам, могла полюбить моего художника? Не будет ли это психологическою неверностью? Вот об этом-то мне и хотелось бы знать ваше мнение, Анна Григорьевна.

- Почему же невозможно? Ведь если, как вы говорите, ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность да за богатство? И в чем тут жертва с её стороны? Если она его любит, то и сама будет счастлива, и раскаиваться ей никогда не придется!
Я говорила горячо. Фёдор Михайлович смотрел на меня с волнением.
- И вы серьёзно верите, что она могла бы полюбить его искренно и на всю жизнь?
Он помолчал, как бы колеблясь.
- Поставьте себя на минуту на её место, - сказал он дрожащим голосом. - Представьте, что этот художник - я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что вы бы мне ответили?
Лицо Фёдора Михайловича выражало такое смущение, такую сердечную муку, что я наконец поняла, что это не просто литературный разговор и что я нанесу страшный удар его самолюбию и гордости, если дам уклончивый ответ. Я взглянула на столь дорогое мне, взволнованное лицо Фёдора Михайловича и сказала:
- Я бы вам ответила, что вас люблю и буду любить всю жизнь!
Я не стану передавать те нежные, полные любви слова, которые говорил мне в те незабвенные минуты Фёдор Михайлович: они для меня священны…

Я была поражена, почти подавлена громадностью моего счастья и долго не могла в него поверить. Припоминаю, что, когда почти час спустя Фёдор Михайлович стал сообщать планы нашего будущего и просил моего мнения, я ему ответила:
- Да разве я могу теперь что-либо обсуждать! Ведь я так ужасно счастлива!!
Не зная, как сложатся обстоятельства и когда может состояться наша свадьба, мы решили до времени ни” кому о ней не говорить, за исключением моей матери. Фёдор Михайлович обещал приехать к нам завтра на весь вечер и сказал, что с нетерпением будет ждать нашей встречи.
Он проводил меня до передней и заботливо повязал мой башлык. Я уже готова была выйти, когда Фёдор Михайлович остановил меня словами:
- Анна Григорьевна, а я ведь знаю теперь, куда девался брильянтик.
- Неужели припомнили сон?
- Нет, сна не припомнил. Но я наконец нашёл его и намерен сохранить на всю жизнь.
- Вы ошибаетесь, Фёдор Михайлович! - смеялась я, - вы нашли не брильянтик, а простой камешек.
- Нет, я убежден, что на этот раз не ошибаюсь, - уже серьёзно сказал мне на прощанье Фёдор Михайлович.

Восторг наполнял мою душу, когда я возвращалась от Фёдора Михайловича. Помню, что всю дорогу я почти громко восклицала, забывая о прохожих:
- Боже мой, какое счастье! Неужели это правда? Разве это не сон? Неужели он будет моим мужем?!
Шум уличной толпы несколько отрезвил меня, и я вспомнила, что звана на, обед к родственникам, которые праздновали именины моего двоюродного брата Михаила Николаевича Сниткина. Я зашла в булочную (тогда кондитерских было мало) купить именинный пирог. Душа моя была полна восторгом, все казались добрыми и милыми, и всем мне хотелось сказать что-нибудь приятное. Я не удержалась и заметила немецкой барышне, продававшей пирог:
- Какой у вас чудесный цвет лица и как вы мило причесаны!
У родственников я застала много гостей, но моей матери не было, хотя она обещала приехать к обеду. Меня это огорчило: мне так хотелось поскорее сообщить ей мою радость.
За обедом было весело, но я вела себя очень странно: то всему смеялась, то задумывалась и не слышала, что мне говорили; то отвечала невпопад и одного господина даже назвала Фёдором Михайловичем. Надо мною стали шутить, я отговаривалась жестокой мигренью.
Наконец приехала моя добрая мама. Я выбежала к ней в переднюю, обняла её и прошептала на ухо:
- Поздравьте меня, я - невеста!

Больше сказать мне не удалось, так как навстречу маме спешили хозяева. Помню, весь вечер мама очень пытливо на меня поглядывала, не зная, наверно, за кого из присутствовавших моих поклонников я выхожу замуж. Только возвращаясь домой, я могла объяснить ей, что выхожу за Достоевского. Не знаю, была ли моя мать этому рада; думаю, что нет. Как человек опытный, долго живший на свете, она не могла не предвидеть, что в этом супружестве мне предстоит много мучений и горя как из-за страшной болезни моего будущего мужа, так и из-за недостатка средств. Но она не пробовала меня отговаривать (как делали потом другие), и я ей за то благодарна. Да и кто бы мог меня уговорить отказаться от этого предстоявшего мне великого счастья, которое впоследствии, несмотря на многие тяжёлые стороны нашей совместной жизни (болезнь мужа, долги), оказалось действительным, истинным для нас обоих счастьем.
Следующий день, девятого ноября, тянулся для меня томительно долго. Я ничем не могла заняться и все вспоминала подробности нашей вчерашней беседы и даже записала её в свою стенографическую книжку.
Фёдор Михайлович явился в половине седьмого и начал с извинения, что приехал на полчаса ранее назначенного времени.
- Но я не мог вытерпеть, мне так хотелось поскорее свидеться с вами!
- Nous sommes logees a la meme enseigne {У нас те же невзгоды}, - отвечала я, смеясь, - я весь день ничего не делала, всё о вас думала и так ужасно счастлива, что вы приехали!
Фёдор Михайлович тотчас же обратил внимание на то, что я одета в светлый костюм.
- Всю дорогу к вам я раздумывал, снимете ли вы траур или будете и теперь носить чёрное платье. И вот вы - в розовом!
- Но как же могло быть иначе, когда у меня на душе такая радость! Разумеется, пока мы не объявим о нашей свадьбе, я буду носить в обществе траур, а дома, для вас, светлое.
- Вам очень идет розовый цвет, - сказал Фёдор Михайлович, - но в нем вы ещё помолодели и кажетесь девочкой.

Моя моложавость, видимо, смущала Фёдора Михайловича. Я стала, смеясь, уверять его, что очень скоро постарею, и хоть это обещание было шуткой, но в моей жизни оно, благодаря многим обстоятельствам, скоро исполнилось, то есть, вернее, я не постарела, а старалась и в нарядах своих, и в разговорах быть настолько солидной, что разница лет между мною и мужем скоро стала почти незаметна.
Вошла моя мать. Фёдор Михайлович поцеловал ей руку и сказал:
- Вы, конечно, уже знаете, что я просил руки вашей дочери. Она согласилась быть моей женой, и я этим чрезвычайно счастлив. Но мне хотелось бы, чтобы вы одобрили её выбор. Анна Григорьевна так много говорила о вас хорошего, что я привык вас уважать. Даю вам слово, что сделаю всё возможное и невозможное, чтобы она была счастлива. Для вас же я буду самым преданным и любящим родственником.
Надо отдать справедливость Фёдору Михайловичу, что за четырнадцать лет нашего брака он всегда был очень почтителен и добр с моей матерью, искренно любил и почитал её.
Произнес Фёдор Михайлович свою маленькую речь торжественно, но несколько сбивчиво, о чем и сам потом заметил. Мама была очень тронута, обняла Фёдора Михайловича, просила его любить и беречь меня и даже расплакалась.
Я поспешила прервать эту, может быть, несколько тягостную для Фёдора Михайловича сцену словами:
- Милая мамочка, дайте нам скорее чаю! Фёдор Михайлович ужасно озяб!

Принесли чай, мы уселись со стаканами в руках в мягких старинных креслах и принялись оживленно разговаривать.
Прошло около часу, как раздался звонок, и девушка доложила о приходе двух молодых людей, часто у нас бывавших. На этот раз меня очень раздосадовали эти непрошеные гости, и я попросила мою мать:
- Пожалуйста, выйдите к ним и скажите, что извиняюсь и что у меня болит голова.
- Пожалуйста, не отказывайте им, Анна Николаевна, - перебил Фёдор Михайлович и, обратясь ко мне, прибавил вполголоса: - Мне хочется видеть вас в обществе молодежи. Ведь до сих пор я видал вас только с нами, со стариками.
Я улыбнулась и просила звать гостей. Я представила их Фёдору Михайловичу и назвала его. Молодые люди были несколько смущены неожиданным знакомством с известным романистом. Чтобы объяснить им некоторую торжественность обстановки, в которой они нас застали, я сказала гостям, что они попали на фестиваль по случаю окончания нашей общей работы над новым романом. Мне очень захотелось затеять общий разговор и втянуть в него Фёдора Михайловича. Я воспользовалась вопросом одного из молодых людей, прошла ли моя вчерашняя мигрень, и сказала:
- Это вы виноваты в моей головной боли: вы все так много курили. Не правда ли, Фёедор Михайлович, много курить не следует?
- Я тут плохой судья: я сам много курю.
- Но ведь это же вредно для здоровья?
- Конечно, вредно, но это - привычка, от которой трудно избавиться.

То были единственные слова, сказанные Фёдором Михайловичем. Мне не удалось втянуть его в дальнейший разговор. Он курил и пытливо посматривал на меня и на гостей. Молодые люди были смущены: им, очевидно, импонировало имя Достоевского. Они сказали, что вчера, после моего ухода от родственников, было решено поехать всем вместе посмотреть «Юдифь» Серова, и им поручено узнать, в какой день я свободна, и взять ложу.
Я очень любезно, но решительно объяснила, что в оперу не поеду, так как начну теперь усиленно заниматься стенографией, чтобы догнать товарищей.
- Ну, а на концерт пятнадцатого ноября поедете? Ведь вы же обещали! - сказали огорченные молодые люди.
- И на концерт не поеду, всё по той же причине.
- Но ведь вам было так весело на этом концерте в прошлом году.
- Мало ли что было в прошлом году! С тех пор много воды утекло, - сентенциозно заметила я.
Молодые люди почувствовали себя лишними и поднялись уходить. Я их не удерживала.
- Ну, довольны вы мной? - спросила я Фёдора Михайловича по уходе гостей.
- Вы щебетали, как птичка. Жаль только, что вы обидели ваших поклонников, так категорически отказываясь от всего, что прежде вас интересовало.
- Бог с ними! На что они мне теперь! Мне нужен только один: мой дорогой, мой милый, мой славный Фёдор Михайлович!
- Так я милый, так я для вас дорогой? - сказал Фёдор Михайлович, и вновь началась задушевная беседа, продолжавшаяся весь вечер.
Какое то было счастливое время и с какою глубокою благодарностью судьбе я о нём вспоминаю!
Tags: книга27
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments