chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Анна Григорьевна Достоевская «Воспоминания»

На другой день после посещения Фёдора Михайловича я отправилась на целый день к моей сестре, Марии Григорьевне Сватковской, и рассказывала ей и её мужу, Павлу Григорьевичу, о моей работе у Достоевского. Занимаясь днём у Фёдора Михайловича, а вечером переписывая продиктованное, я видалась с сестрой Машей лишь урывками, и рассказов накопилось много. Сестра слушала внимательно, постоянно перебивая и обо всём подробно расспрашивая, и, видя моё чрезвычайное одушевление, сказала мне на прощанье:
- Напрасно, Неточка, ты так увлекаешься Достоевским. Ведь твои мечты осуществиться не могут, да и слава богу, что не могут, если он такой больной и обременённый семьёю и долгами человек!
Я горячо возразила, что Достоевским совсем не «увлекаюсь», ни о чём не «мечтаю», а просто рада была беседовать с умным и талантливым человеком и благодарна ему за его всегдашнюю доброту и внимание ко мне.
Однако слова сестры меня смутили, и, вернувшись домой, я спрашивала себя: неужели сестра Маша права и я действительно «увлечена» Фёдором Михайловичем? Неужели это начало любви, которой я до сих пор не испытала? Какая это была бы безумная мечта с моей стороны! Разве это возможно? Но если это начало любви, то что же мне делать? Не отказаться ли мне под благовидным предлогом от предлагаемой им мне работы, не видеть его более, не думать о нём, постараться мало-помалу забыть и, углубившись в какое-либо занятие, возвратить себе прежнее душевное спокойствие, которым я всегда так дорожила. Но ведь возможно, что Маша и ошибается и никакая опасность не угрожает моему сердцу. Зачем же в таком случае я лишу себя и стенографической работы, о которой я так мечтала, и тех добродушных и интересных бесед, которыми эта работа сопровождалась.

Кроме того, страшно жаль было оставить Фёдора Михайловича без стенографической помощи, раз уж он к ней приспособился, тем более, что среди учеников и учениц Ольхина (кроме двух, уже имевших постоянную работу) я не знала, кто бы меня мог вполне заменить и по скорости письма, и по аккуратности в доставке продиктованного.
Все эти мысли мелькали в моей голове, и я чувствовала себя очень тревожно.
Наступило воскресенье, 6 ноября. В этот день я собралась поехать поздравить мою крестную мать с днем её ангела. Я не была с нею близка и посещала её лишь в торжественные дни. Сегодня у ней предполагалось много гостей, и я рассчитывала рассеять не покидавшее меня эти дни гнетущее настроение. Она жила далеко, у Аларчина моста, и я собралась к ней засветло. Пока послали за извозчиком, я села поиграть на фортепьяно и, за звуками музыки, не расслышала звонка. Чьи-то мужские шаги привлекли моё внимание, я оглянулась и, к большому моему удивлению и радости, увидела входившего Фёдора Михайловича. Он имел робкий и как бы сконфуженный вид. Я пошла к нему навстречу.
- Знаете, Анна Григорьевна, что я сделал? - сказал Фёдор Михайлович, крепко пожимая мне руку. - Все эти дни я очень скучал, а сегодня с утра раздумывал, поехать мне к вам или нет? Будет ли это удобно? Не покажется ли вам и вашей матушке странным столь скорый визит: был в четверг и являюсь в воскресенье! Решил ни за что не ехать к вам и, как видите, приехал!
- Что вы, Фёдор Михайлович! Мама и я, мы всегда будем рады вас видеть у себя!

Несмотря на мои уверения, разговор наш не вязался. Я не могла победить моего тревожного настроения и только отвечала на вопросы Фёдора Михайловича, сама же почти ни о чём не спрашивала. Была и внешняя причина, которая меня смущала. Нашу большую залу, в которой мы теперь сидели, не успели протопить, и в ней было очень холодно. Фёдор Михайлович это заметил.
- Как у вас, однако, холодно; и какая вы сами сегодня холодная! - сказал он и, заметив, что я в светло-сером шёлковом платье, спросил, куда я собираюсь?
Узнав, что я должна ехать сейчас к моей крестной матери, Фёдор Михайлович объявил, что не хочет меня задерживать, и предложил подвезти меня на своем лихаче, так как нам было с ним по дороге. Я согласилась, и мы поехали. При каком-то крутом повороте Фёдор Михайлович захотел придержать меня за талию. Но у меня, как у девушек шестидесятых годов, было предубеждение против всех знаков внимания, вроде целования руки, придерживания дам за талию и т. п., и я сказала:
- Пожалуйста, не беспокойтесь, - я не упаду! Фёдор Михайлович, кажется, обиделся и сказал:
- Как бы я желал, чтоб вы выпали сейчас из саней!
Я расхохоталась, и мир был заключен: всю остальную дорогу мы весело болтали, и моё грустное настроение как рукой сняло. Прощаясь, Фёдор Михайлович крепко пожал мне руку и взял с меня слово, что я приду к нему через день, чтобы условиться относительно работы над «Преступлением и наказанием».

Восьмого ноября 1866 года -один из знаменательных дней моей жизни: в этот день Фёдор Михайлович сказал мне, что меня любит, и просил быть его женой. С того времени прошло полвека, а все подробности этого Дня так ясны в моей памяти, как будто произошли месяц назад.
Был светлый морозный день. Я пошла к Фёдору Михайловичу пешком, а потому опоздала на полчаса против назначенного времени. Фёдор Михайлович, видимо, давно уже меня ждал: заслышав мой голос, он тотчас вышел в переднюю.
- Наконец-то вы пришли! - радостно сказал он и стал помогать мне развязывать башлык и снимать пальто. Мы вместе вошли в кабинет. Там, на этот раз, было очень светло, и я с удивлением заметила, что Фёдор Михайлович чем-то взволнован. У него было возбужденнее, почти восторженное выражение лица, что очень его молодило.
- Как я рад, что вы пришли, - начал Фёдор Михайлович, - я так боялся, что вы забудете свое обещание.
- Но почему же вы это думали? Если я даю слово, то всегда его исполняю.
- Простите, я знаю, что вы всегда верны данному слову. Я так рад, что опять вас вижу!
- И я рада, что вижу вас, Фёдор Михайлович, да ещё в таком весёлом настроении. Не случилось ли с вами чего-либо приятного?
- Да, случилось! Сегодня ночью я видел чудесный сон!
- Только-то! - И я рассмеялась.
- Не смейтесь, пожалуйста. Я придаю снам большое значение. Мои сны всегда бывают вещими. Когда я вижу во сне покойного брата Мишу, а особенно когда мне снится отец, я знаю, что мне грозит беда.
- Расскажите же ваш сон!

- Видите этот большой палисандровый ящик? Это подарок моего сибирского друга Чокана Валиханова, и я им очень дорожу. В нём я храню мои рукописи, письма и вещи, дорогие мне по воспоминаниям. Так вот, вижу я во сне, что сижу перед этим ящиком и разбираю бумаги. Вдруг между ними что-то блеснуло, какая-то светлая звёздочка. Я перебираю бумаги, а звёздочка то появляется, то исчезает. Это меня заинтриговало: я стал медленно перекладывать бумаги и между ними нашёл крошечный брильянтик, но очень яркий и сверкающий.
- Что же вы с ним сделали?
- В том-то и горе, что не помню! Тут пошли другие сны, и я не знаю, что с ним сталось. Но то был хороший сон!
- Сны, кажется, принято объяснять наоборот, - заметила я и тотчас же раскаялась в своих словах. Лицо Фёдора Михайловича быстро изменилось, точно потускнело.
- Так вы думаете, что со мною не произойдет ничего счастливого? Что это только напрасная надежда? - печально воскликнул он.
- Я не умею отгадывать сны, да и не верю им вовсе, - отвечала я.

Мне было очень жаль, что у Фёдора Михайловича исчезло его бодрое настроение, и я старалась его развеселить. На вопрос, какие я вижу сны, я рассказала их в комическом виде.
- Всего чаще я вижу во сне нашу бывшую начальницу гимназии, величественную даму, со старомодными буклями на висках, и всегда она меня за что-нибудь распекает. Снится мне также рыжий кот, что спрыгнул однажды на меня с забора нашего сада и этим страшно напугал.
- Ах вы, деточка, деточка! - повторял Фёдор Михайлович, смеясь и ласково на меня посматривая, - и сны-то у вас какие! Ну, а что же, весело вам было на именинах вашей крёстной? - спросил он меня.
- Очень весело. После обеда старшие сели играть в карты, а мы, молодежь, собрались в кабинете хозяина и весь вечер оживленно болтали. Там было два очень милых и весёлых студента.
Федор Михайлович опять затуманился. Меня поразило, до чего быстро менялось на этот раз настроение Фёдора Михайловича. Не зная свойств эпилепсии, я подумала, не предвещает ли это изменчивое настроение приближения припадка, и мне стало жутко…

У нас давно уже повелось, что, когда я приходила стенографировать, Фёдор Михайлович рассказывал мне, что он делал и где бывал за те часы, когда мы не видались. Я поспешила спросить Фёдора Михайловича, чем он был занят за последние дни.
- Новый роман придумывал, - ответил он.
- Что вы говорите? Интересный роман?
- Для меня очень интересен; только вот с концом романа сладить не могу. Тут замешалась психология молодой девушки. Будь я в Москве, я бы спросил мою племянницу, Сонечку, ну, а теперь за помощью обращусь к вам.
Я с гордостью приготовилась «помогать» талантливому писателю.
- Кто же герой вашего романа?
- Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет.
- Расскажите, расскажите, пожалуйста, - просила я, очень заинтересовавшись новым романом.
И вот в ответ на мою просьбу полилась блестящая импровизация. Никогда, ни прежде, ни после, не слыхала я от Фёдора Михайловича такого вдохновенного рассказа, как в этот раз. Чем дальше он шёл, тем яснее казалось мне, что Фёдор Михайлович рассказывает свою собственную жизнь, лишь изменяя лица и обстоятельства. Тут было всё то, что он передавал мне раньше, мельком, отрывками. Теперь подробный последовательный рассказ многое мне объяснил в его отношениях к покойной жене и к родным.

В новом романе было тоже суровое детство, ранняя потеря любимого отца, какие-то роковые обстоятельства (тяжкая болезнь), которые оторвали художника на десяток лет от жизни и любимого искусства. Тут было и возвращение к жизни (выздоровление художника), встреча с женщиною, которую он полюбил: муки, доставленные ему этою любовью, смерть жены и близких людей (любимой сестры), бедность, долги…
Душевное состояние героя, его одиночество, разочарование в близких людях, жажда новой жизни, потребность любить, страстное желание вновь найти счастье были так живо и талантливо обрисованы, что, видимо, были выстраданы самим автором, а не были одним лишь плодом его художественной фантазии.
На обрисовку своего героя Фёдор Михайлович не пожалел тёмных красок. По его словам, герой был преждевременно состарившийся человек, больной неизлечимой болезнью (паралич руки), хмурый, подозрительный; правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал, и этим всегда мучающийся.
Видя в герое романа самого Фёдора Михайловича, я не могла удержаться, чтобы не прервать его словами:
- Но зачем же вы, Фёдор Михайлович, так обидели вашего героя?
- Я вижу, он вам не симпатичен.
- Напротив, очень симпатичен. У него прекрасное сердце. Подумайте, сколько несчастий выпало на его долю и как безропотно он их перенёс! Ведь другой, испытавший столько горя в жизни, наверно, ожесточился бы, а ваш герой всё ещё любит людей и идёт к ним на помощь. Нет, вы решительно к нему несправедливы.
- Да, я согласен, у него действительно доброе, любящее сердце. И как я рад, что вы его поняли!
Tags: книга26
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments