chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Category:

Сергей Стопалов «Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945»

Жизнь на бабушкину пенсию не была лёгкой. Я ходил в штанишках и курточке, перешитых из старых вещей, подаренных родственниками. И едой меня не баловали. Ко всему этому я привык. Но вот велосипед мне очень хотелось приобрести. А для этого нужны были деньги.
Как-то зимой один из моих школьных приятелей предложил заработать на уборке снега. После занятий пошли договариваться. В наши обязанности входило сгребание снега с тротуара и с середины улицы и перебрасывание его через высокий забор в садик. За два дня тяжёлой работы каждый получил по 30 рублей. Для меня это была огромная сумма – более трети бабушкиной месячной пенсии. Купив немного конфет, остальные деньги я отдал в семейный бюджет. Бабушка радовалась, но почему-то была грустной и даже всплакнула. За зиму я ещё несколько раз убирал снег. И хотя работа была тяжёлой – болели все мышцы, – получать деньги понравилось, и я начал активно искать новые заработки.
Весной, опять же с этим парнем, мы взялись покрасить крышу пятиэтажного дома. На этот раз управдом нас надул. Не говоря уж об опасности – приходилось привязываться верёвкой к трубе, работа оказалась очень трудоёмкой. Обычной кистью надо было дважды покрыть краской более 1000 квадратных метров крыши. И когда мы получили свои 100 рублей на двоих, особой радости не было. Обида – вот главное, что мы испытали.
Еще одним заработком была спекуляция, преследуемая в те годы.

Недалеко от школы находился магазин, в котором иногда продавали дефицитные в то время велосипедные шины и камеры. Как только становилось известно, что привезли шины, мальчишки старших классов сбегали с уроков и мчались в магазин. Многие из них имели велосипеды, а некоторые, в том числе и я, покупали шины для перепродажи. Покрышка с камерой стоили 9 рублей, а перепродавали их за пятнадцать-двадцать. Много заработать на этом не получалось, так как давали не более двух комплектов в одни руки. И ещё, не зная точно, когда появится товар, надо было всегда иметь в кармане 18 рублей. А иногда это не удавалось.
Однажды на рынке меня поймал милиционер и отвёл в отделение. Там составили протокол и отправили его в школу. Разговор с директором был непростым. Пришлось во всём сознаться и рассказать о мечте приобрести велосипед, о бабушкиной пенсии и своих заработках. Директор молча слушал, потом как следует отругал и, получив обещание больше не торговать шинами, ограничился устным выговором.
Обещание не торговать шинами я сдержал. Но это не означало отказа от других подобных заработков. Их главным источником стала спекуляция билетами в кино. Сразу же после школы я ехал в два-три кинотеатра, расположенные в центре, и в кассах предварительной продажи покупал билеты на вечерние сеансы. Вечером же попасть в кино было трудно, и парочки молодых людей с удовольствием брали у меня билеты, переплачивая за них в два, а то и в три раза. Это приносило хотя и небольшой, но стабильный доход. Надо было только не лениться.

Неожиданно возник ещё один заработок – ремонт электробытовых приборов, чаще всего утюгов. Я и раньше бесплатно выполнял подобные работы по просьбе соседей. Но однажды в нижней квартире дома вечером погас свет. Перегорели пробки, и нужно было поставить «жучок». Дежурного электрика на месте не оказалось, и я, не думая о деньгах, вызвался помочь. На этот раз мне заплатили и с тех пор начали приглашать для выполнения разных хозяйственных работ, но уже за плату. Я даже официально подменял домового электрика, за что получал небольшую зарплату в домоуправлении.
Все эти заработки пополняли семейный бюджет и в конце концов позволили приобрести велосипед. Купить его в те годы было трудно, и машину пришлось собирать из запасных частей. Это дало не только некоторую экономию, но, самое главное, обеспечило высокое качество, так как я работал аккуратно и выбирал детали, заведомо хорошо зарекомендовавшие себя в эксплуатации. На таком велосипеде вместе со старшими ребятами я совершил в 1940 году путешествие от Симферополя до Керчи.

Красное кирпичное здание школы, в которой я учился до войны, размещалось недалеко от Хитровки на Ивановской горке почти рядом с исторической библиотекой. В огромном проходном дворе, окружённом двух-и трехэтажными домами, кроме школы громоздилась лютеранская кирха с остроконечной крышей и высоким шпилем над входом. По праздникам сюда приезжали какие-то богатые люди, и двор заполняли конные экипажи и автомобили. А мальчишки и нищие выстраивались в ряд и просили милостыню. Ребят интересовали не деньги, а те иностранные монетки, которые некоторым удавалось получить от сердобольных лютеранок. Потом кирху перестроили в кинотеатр «Арктика». Но вскоре из-за плохой акустики его закрыли, а после реконструкции превратили в студию «Мультфильм».
А школа? После войны здание выросло на два этажа. Теперь это было закрытое учреждение, обнесённое высоким забором и охраняемое часовыми. Что там сейчас – неизвестно. Но ту старую школу жалко. В её огромных залах, вокруг которых размещались классы, жизнь била ключом, а на третьем этаже с особенно высоким потолком и большими арочными окнами иногда устанавливали сцену, и школьный драмкружок под руководством учительницы русского языка Елены Антоновны ставил свои спектакли. Один из них, в котором я был суфлёром, помнится до сих пор.

Сидя под старинным креслом, обычно стоявшим в учительской, я подсказывал «актрисе», игравшей старую помещицу. А она тонким девчоночьим голосом, как бы проснувшись, кричала своим служанкам:
– Машка, Агашка, Стешка, Наташка, чешите пятки!
На сцену выбегал пионерчик в красном галстуке и, держа указательный палец у виска и удивленно поглядывая в зал, говорил:
– Должно быть, винтик не в порядке!
И все смеялись.

По-настоящему, что такое рисование, пятиклашки узнали, когда в школе появился учитель рисования Борис Николаевич – мужчина средних лет, с рыжеватой волнистой шевелюрой. Классическим приемам рисования он не учил. На его уроках в угол класса дежурные ставили учительский стол, накрытый его газетой, затем водружали стул, на который учитель сажал кого-нибудь из учеников. Требование к «натурщику» всегда было одно – отсутствие валенок. (В те годы зимой большинство московских ребят ходило в валенках.) Затем учитель давал несколько указаний, на что следует обратить внимание, садился на свободное место за партой и начинал читать вслух. Так ученики познакомились с классикой: «Метелью» Пушкина, «Тупейным художником» Лескова, «Кондуитом и Швамбранией» Кассиля, «Тилем Уленшпигелем» Де Костера и другими. Иногда вместо чтения Борис Николаевич рассказывал разные истории из своей жизни. И это тоже было интересно.
Минут за десять до звонка он проходил по рядам и несколькими штрихами своего мягкого карандаша поправлял детские рисунки, доводя их до некоторого сходства с оригиналом. Ребята всегда ждали его уроков.
Однажды Борис Николаевич не пришёл на занятия. Все были огорчены и уже было собрались съездить к нему домой и узнать, в чем дело, но классный руководитель их остановил. Больше школьники никогда не видели любимого учителя рисования. Шел 1937 год.

Когда у нас появился новый классный руководитель – учитель немецкого языка Макс Ефимович, мы не обрадовались. До него эту должность занимала милейшая Матрена Станиславовна, не считавшая свой предмет важным и никому не ставившая плохих отметок. Только много позже стало ясно, что те два-три урока немецкого языка в неделю очень пригодились некоторым нашим мальчишкам, которые после войны ещё находились в Германии.
Но главное, чем запомнился Макс Ефимович, – это его любовь к искусству и желание привить её своим ученикам. Он водил нас в музеи, на выставки и в театры. Как ему удавалось доставать дефицитные билеты на ходовые спектакли, никто не знал. А перед очередным походом в Художественный театр кто-то даже принёс весёлый стишок:
Удаче твоей подивится весь свет —
На «Анну Каренину» купишь билет.

Большинство моих товарищей плохо представляли себе, что такое опера, и с неохотой шли «слушать песенки». Но Макс Ефимович уговорил ребят. Он рассказал о сюжете спектакля, о том времени, о композиторе и исполнителях ролей. И мы пошли. В филиале Большого театра шла опера «Мадам Баттерфляй». Пение великолепной примадонны Барсовой поразило всех. После спектакля мальчишки возненавидели англичанина, а девчонки утирали слезы. Следующего посещения оперы уже все ждали. И не зря. Это была «Аида». До сих пор невозможно забыть хор жрецов, судивших Радамеса и его заключительную арию. Кстати, спустя много лет, мне довелось услышать фрагменты этой оперы в исполнении украинского театра. Особое впечатление произвела последняя сцена, когда на, казалось бы, риторический вопрос заточенного в пещеру Радамеса: «…где ты, Аида?», из темноты на свет выходит молодая чернокожая девушка и поет: «Я идесь сховалась». Украинская мова вызывала улыбку.
Наш седьмой класс среди сверстников отличался вполне приличной успеваемостью и особой активностью. В классе, например, долгое время еженедельно выходила стенгазета на развернутом тетрадном листе, содержащая две-три заметки и несколько рисунков. Название газеты каждый раз менялось. Выдумывала его редколлегия и держала в секрете до вывешивания газеты. Именно этого больше всего ждали читатели. Если вначале названия вызывали лишь улыбку – «Плюшка», «Колотушка» и т. п., то постепенно они становились все острей – «Ёжик», «Колючка», «Жнейка-лобогрейка», а кончилось это литературное творчество стенгазетой «Ублюдок», в которой была опубликована вполне безобидная заметка об уроке истории. Сочетание этой заметки с названием газеты вызвало бурю негодования у исторички. Она наябедничала директору, и судьба газеты была решена.
Вообще, Татьяна Арсентьевна не была лишена некоторых странностей. Любя историю, она твердо придерживалась своих педагогических методов. В течение урока она рассказывала очередную тему, а в последние несколько минут поручала некоторым ученикам к следующему занятию подготовить соответствующие доклады. При этом неукоснительно требовалось, чтобы докладчик точно называл даты, имена действующих лиц и географические названия. Ошибки неизбежно карались снижением отметки. На суть события обращалось гораздо меньше внимания. Именно этим великолепно воспользовался мой товарищ Колька Щербаков.

Тема его сообщения была посвящена восстанию французских крестьян в 1358 году, названному Жакерией в честь наиболее распространённого в простонародье имени Жак. Колька всё продумал. Он точно назвал имя главаря восстания и тут же добавил, что своё детство он провел на берегу большой реки в доме деда. Жил без родителей, много читал. Часто видел, как крестьяне-артельщики на веревках тащили по реке тяжёлые баржи. Дальше довольно подробно было рассказано о жизни… Алексея Пешкова, изложенной в его повести «Детство». Разумеется, даты и места событий были указаны в соответствии с данными о Жакерии. И самое интересное, что Татьяна Арсентьевна положительно восприняла эту галиматью. Поставив отметку «отлично», она всё же спросила, откуда Щербаков взял этот материал. И Колька, не моргнув глазом, ответил, что прочитал в журнале «Вокруг света» за 1903 год. Такой журнал у него действительно был (он даже давал его почитать мне), но в нём ни слова не было о Жакерии, а читал я приключенческий роман «Корсар Триплекс», публиковавшийся с продолжениями почти целый год.
К счастью для школьников, большинство учителей достаточно внимания уделяли сущности своих предметов, и даже таким прохиндеям, как Колька, и в голову не могли прийти подобные шутки. Вместе с тем этот парень, племянник высокопоставленного партийного функционера, достойно прожил свою молодость. В начале войны он сразу же поступил в авиационное училище, через год был уже на фронте, вскоре получил звание капитана и в качестве штурмана летал бомбить Берлин. После ранения, минуя десятый класс, поступил в Московский университет, окончил его и работал в прокуратуре СССР.

Хорошо помню директора нашей школы. Владимир Семёнович Чуповой внешне походил на Маяковского – высокий, стройный, с чёрными волосами, зачёсанными назад. Он редко повышал голос, говорил всегда громко и слыл строгим, но справедливым, и уж совсем ничего не имел общего со своим прозвищем Чумовой, возникшим по созвучию с фамилией.
Владимир Семенович знал в лицо и по именам всех своих подопечных – около 1500 учеников – и большинство родителей. Он постоянно следил за всеми новшествами и одним из первых вводил их в образовательный и воспитательный процессы.
В конце тридцатых годов в школе был создан учком – комитет, состоящий из учеников, избранных на собраниях старших классов открытым голосованием. В обязанности учкома входила выработка рекомендаций по многим вопросам школьной жизни, начиная от меню в столовой и кончая оценкой поступков некоторых преподавателей. В то время из школы нельзя было выгнать ученика без согласия учкома. Устав школы тоже разрабатывался с участием этого органа.
Иногда между учкомом и учителями возникали разногласия. В особо серьёзных случаях для решения спорных вопросов приглашали директора, который час то становился на сторону учеников и лишь иногда убеждал наиболее ретивых отказаться от чрезмерно радикальных решений. И к его словам прислушивались. Благодаря активной поддержке директора учком работал и, надо полагать, объективно был полезен. К сожалению, этого нельзя было сказать о многих других школах, где этот орган превратился в обычный для тех времен фарс.

Вместе со мной училась отличница и красивая девочка Нина Живова. Я был влюблён в неё со второго класса. Во время войны их семья из Москвы не уезжала, и Нина продолжала учиться, а по вечерам ухаживала за ранеными в госпитале. Окончив школу, Нина поступила в институт, а потом и в аспирантуру. Когда ей исполнилось двадцать лет, она вышла замуж за сорокашестилетнего профессора. После демобилизации мы встретились на вечеринке одноклассников. Тогда жизнь в Москве была тяжёлой, а Нина рассказывала, как хорошо она устроилась и какие льготы имеет её муж. Потом он стал академиком, число льгот возросло, а его жена до конца жизни нигде не работала. Вскоре после смерти мужа в результате несчастного случая погиб сын, и Живова осталась одна. Теперь её ничто не интересовало. Так бессмысленно и прошла жизнь этой когда-то замечательной женщины.
До сих пор я дружу с ещё одной девушкой из нашего класса – Лелей Лагонской. В отличие от Нины Живовой её жизнь заслуживает самой высокой оценки. Отец Лели дальний родственник А. П. Чехова. С первых дней войны он оказался на фронте, а дочка поступила на военный завод. В апреле 1942 года с письменного согласия матери Леля добровольно ушла на фронт и попала в зенитную часть, защищавшую Москву. После возвращения домой она с девятиклассным образованием проработала на разных должностях, включая инженерные, почти семьдесят лет. Сейчас её дружная семья состоит из двух сыновей, пяти внуков, восьми правнуков и трех праправнуков. Старшие во всем поддерживают друг друга и младших. А Леля – глава этого клана, ещё несколько лет назад вместе с невестками и внучками купалась зимой в проруби.
Из моих товарищей по классу получились самые разнообразные специалисты. С Мишей Ларионовым после войны я встретился, когда учился в аспирантуре. А он, вернувшись из армии лейтенантом, окончил институт и, защитив диссертацию, преподавал в вузах философию. Леня Воробьев, раненный в ногу, ходил с палочкой и работал в каком-то издательстве, выпускающем книги про животных. Яковлев – фронтовой связист, вернувшись домой, трудился на закрытом предприятии радиотехником. Я стал испытателем автомобилей, а потом более пятидесяти лет занимался эксплуатацией и надёжностью тракторов.
Tags: книга26
Subscribe

  • «Эврика-73» (продолжение4)

    Художники Ю.Аратовский, Г.Кованов, В.Ковынев, А.Колли, И.Чураков. Изд. «Молодая гвардия», М. – 1973. Начало здесь, продолжения тут, здесь и тут.…

  • (no subject)

    Jeune fille au balcon - Anto Carte ~1930 Village Green - John Pike 1945 The Galata Bridge, Constantinople - Hermann Corrodi 19th century…

  • (no subject)

    Albert Pinkham Ryder, The Race Track (Death on a Pale Horse) 1896-1908 Briton Rivière, War Time Frederic Remington: moonlight - wolf, 1909…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments