chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Category:

Александр Павлович Нилин «Станция Переделкино: поверх заборов»

И ещё поворотным моментом в отношениях с дачной публикой, ставшей для него вроде бы своей (а он, как ей казалось, стал своим для неё, многие звали Фадеева запросто Сашей, не говоря уж о том, что за глаза и не называли иначе все соседи по нашему поселку), оказалась установка на фадеевской даче телефона.
Дело было так.
Товарищ Сталин выразил желание поговорить с Фадеевым как с писательским руководителем. Фадеев вернулся на учреждённую для него должность генерального секретаря Союза писателей СССР. Если кто забыл, напомню, что и должность самого товарища Сталина называлась Генеральный секретарь — Генеральный секретарь Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии; после войны ещё сохранялось уточнение, что большевиков, аббревиатура — ЦК ВКП(б). Один (самый большой) Генеральный секретарь выбрал время вызвать на связь другого генерального секретаря (поменьше).
Товарищ Сталин удивился (а вдруг и разгневался слегка), что желание его выполняется с промедлением.
Ему объяснили — лучше, конечно, сказать — доложили (как это — объяснять товарищу Сталину, который сам все знает?), что у Фадеева на даче нет телефона — и взять немедленно трубку он физически не может.
Товарищ Сталин, сдерживая гнев, сказал, что всё-таки хочет поговорить с товарищем Фадеевым по телефону.
И кто-то из талантливых придворных нашёл выход.

В километре от дачи Фадеева — на самом дальнем въезде в Переделкино — располагалась воинская часть (во время войны — зенитная батарея), и от неё провели так называемую воздушку, после чего разговор генеральных секретарей состоялся.
В поселке писательском до того был один-единственный телефон, и звонить ходили в контору городка. Жили спокойно и без телефонов на дачах. А Фадееву телефон за городом тем более не был нужен — он чувствовал себя куда свободнее, когда не могли его сразу же отловить. В Переделкине ему нравилось чувствовать себя писателем, которого никакая сила не оторвёт от письменного стола, если хорошо пишется.
Телефон для прочих писателей всё равно оставался одним— единственным в конторе (позже установили ещё и в Доме творчества).
Но как-то я застал старика Чуковского при параде — светлый пиджак, авторучка во внешнем кармане золотистой заколкой наружу — и от внука Корнея Ивановича Жени узнал, что дед идет к Фадееву позвонить в Москву. Я догадался, что Корней Иванович так оделся оттого, что хочет понравиться Ангелине Осиповне. И всё равно удивился, что не пошёл он звонить в контору, до которой идти всего ничего, а прётся к Фадеевым, куда ходу минут пятнадцать в его возрасте.

Позже я сообразил, что Фадееву после сеанса связи с вождем поставили не обычный аппарат, а телефон правительственной связи — воздушку сменили на вертушку (фамильярное наименование недоступного простым смертным средства коммуникации).
Фадеев за своим сплошным забором стал теперь для высшего начальства (для Верховного главнокомандующего), что называется, под рукой.
Выходит, что я имел возможность непосредственно наблюдать Фадеева всего лишь какой-то год (чуть, может быть, больше или чуть меньше).
Но был ли у послевоенного Фадеева год важнее, чем сорок пятый, почти целиком проведённый им за городом, где жил он жизнью настоящего писателя, с увлечением сочинял вещь, которой рассчитывал вернуться в литературу как читаемый автор, а не только быть в ней главным писателем по должности?

Историю «Молодой гвардии» (романа и молодежной организации, о судьбе которой рассказал Фадеев) я знал чуть подробнее массового читателя. Почти одновременно с предложением Центрального комитета комсомола Александру Александровичу взяться за эту тему, уже затронутую газетными корреспонденциями, тот же агитпроп комсомола предлагал отцу моему сочинить сценарий о молодогвардейцах. Репутации прозаика у отца не было, а репутация сценариста — после Сталинской премии за первую серию «Большой жизни» — некоторым образом сложилась.
Репутацию сценариста скорее следует считать всё же недоразумением. Сценаристом в строго ремесленном значении слова отец всё же не был. Просто сочинённое им в прозе удачно превращалось в кинематографический сюжет. И вторая серия «Большой жизни» — тема формулировалась киношным начальством как «Шахтёры на войне» — стала первым для моего отца опытом сочинения сценария без опоры на свою прозу.
Зная теперь, чем закончилась история со второй серией «Большой жизни», то есть специальным строгим постановлением ЦК, небезынтересно представить, как сложилась бы судьба отца, возьмись он за комсомольский заказ.
Формы отказа его от такого задания не знаю. Причину же отказа отец довольно сбивчиво объяснял тем, что ситуация в Краснодоне, если вникнуть в неё глубоко, предстанет до такой степени противоречивой, что не в кино её распутывать — в прозе он к ней, возможно, и обратился бы, но выбрал бы не тех, о ком уже рассказано в газете, а какого-нибудь выдуманного персонажа, через которого было бы всего интереснее — и трагичнее, главное, — ощутить жизнь молодого человека, оставшегося в оккупированном городе.

Мое предположение покажется странным, когда в такую моду вошёл — к моей, между прочим, радости — нон-фикшн и уже проводятся специальные ярмарки произведений, написанных в этом жанре.
Я, конечно, сужу, как и в большинстве случаев моего повествования, по детским впечатлениям — и литературоведам не составит труда поправить меня (или вовсе опровергнуть). Но у меня осталось ощущение, что сочинители поколения Фадеева и поколения моего отца сугубо документальную, условно беллетристическую прозу относили скорее к паралитературе. Притом, что без хороших очерков не обходились ни газеты, ни толстые даже журналы, что газетную школу прошли очень многие (Фадеев, однако, столкнулся с газетами уже как редактор литературного издания).
Мой отец служил в «Известиях» очеркистом, печатался в «Наших достижениях» у Горького, в прозу и кино пришёл из очерков, поэтому особенно странно такое отношение к беллетризованному документу с его стороны. Правда, и очень отцом ценимый писатель Александр Бек, всегда дававший понять, что пишет с натуры, обращался с этой натурой более чем свободно — и Мамыш-улы в его знаменитом «Волоколамском шоссе» к реальному Мамыш-улы относится как вино к воде.

Думаю, что и очерки газетно-журнальные моего отца — особенно очерки, сложенные им в первый свой роман, откуда и взяты были типы характеров, сыгранные некогда со всенародным успехом замечательными артистами Петром Алейниковым и Борисом Андреевым, — в чистом виде сочинены им, далеко оттолкнувшимся, подобно Беку, от живой натуры.
У меня ген сочинительства отсутствует — сочинение фраз привлекает меня больше, чем придумывание ситуаций и героев. Мне интереснее превратить в действующих лиц людей хорошо знакомых, друзей и родню (что не исключает и персонажей исторических, когда есть о них незаёмное суждение) — попытка проникнуть в суть реальной ситуации мне дороже любого вымысла (на который я к тому же неспособен).
В последние годы жизни отца, когда никак не мог он остановиться окончательно на каком-нибудь из несметного числа его замыслов (а время поджимало, сил и здоровья с каждым днем становилось меньше), я нескромно лез к нему со своими советами: последовать рекомендации Ивана Бунина — и не придумывать больше ничего. И вообще посмотреть вокруг, как сверстники-сочинители всё более склоняются к нон-фикшн, нравится им этот термин или не нравится (мне он, между прочим, самому не нравится, кажется слишком неточным, но не обо мне речь).
Отец же всегда отвечал в том смысле, что «над вымыслом слезами обольюсь».

Он и в жизни ни одной истории не мог рассказать вполне реалистически, обязательно чего-то добавлял, по-своему интерпретируя чужую речь, непременно преувеличивая.
Отправляясь в последнюю свою больницу, он сидел — мы вынесли ему табуретку — на лестничной площадке в ожидании лифта. И спохватился, что не взял узенький блокнотик, в какой привык делать записи, когда не было под рукой дневниковых тетрадей.
Я принёс ему блокнотик — и он, засунув его в карман, предположил, что вряд ли раньше, чем через месяц, отпустят из больницы. «Хотя, — не удержался он от свойственного ему тона, — боюсь, что на этот раз сыграют «Вы жертвою пали в борьбе роковой»».
В больнице ему лучше не становилось, но записи он делал регулярно. На страничке с датой 1 октября рассказывает, как плохо было ему предыдущей ночью — так плохо, что пришлось позвать дежурного врача, который зажёг в палате свет, чем вызвал негодование уже заснувшего соседа с койки напротив. А врач сказал соседу, что нельзя быть настолько уж эгоистом: «Вам ведь тоже, надеюсь, бывает плохо».
В ночь на второе отец умер — и я второго же, поздним вечером, перечитывая эту страничку из блокнотика, сказал матери, что отец оставался верен себе — приписал врачу это «надеюсь», которое тот вряд ли вставил бы в свою реплику не способному якобы на сострадание соседу. И тут же вспомнил, что, когда накануне был у отца, вообще никакого соседа не видел — вероятно, за несколько дней до конца отец остался в палате один.

Кто бы предположил, кто бы смог поверить в сорок пятом году, что история работы Александра Александровича над романом «Молодая гвардия» (и сам сюжет обращения к теме) окажется нам сегодня интереснее, чем книга, прочитанная едва ли не каждым третьим жителем огромной страны?
И что история книги будет иметь ко всему, что произошло с нами и происходит до сих пор, более непосредственное отношение, чем сама знаменитая книга.
Что сам автор, следующей книги так и не сочинивший, из фигуры, воплощавшей для всех бравурную и брутальную победительность, превратится для тех, кто понимает, что к чему (и сочувствует, несмотря ни на что, писателю Александру Александровичу Фадееву), в фигуру всего скорее трагическую — и трагическую не только в истории зачитанной книги, но и всей страны с её литературой.
Что окажется он жертвой тех литературных правил, которые по высочайшему поручению и по-своему талантливо насаждал, внушал, призывал к ним с почти вдохновенной настойчивостью.
Знаменитый физик Жолио-Кюри, узнавший Фадеева ближе, когда стали они оба борцами за мир (понимая свои задачи в этой борьбе тоже, вероятно, по-своему каждый), восхищался (или огорчался) дару Фадеева придавать любому спущенному ему сверху тезису стилистический блеск литературного эссе.

Фадееву надо было спешить — никакого промедления, никакой рефлексии и продолжительных мук начала он не мог себе позволить. Чувствовал, что времени у него — для взятых на себя обязательств по роману — в обрез.
И с «Молодой гвардией» он успел — надеялся успеть. И успел ведь — с первым вариантом.
Фадеев, повторяю, ни в какие возможные после войны послабления не верил. Куда определённее не вхожих туда, куда вправе входить был он, знал, что неоткуда — точнее, не от кого — ждать послаблений.
Кстати, китайцы переводили фамилию Фадеева иероглифом, обозначавшим понятие «строгий порядок».
Tags: книга26
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments