chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Category:

Александр Нилин «Валерий Воронин – преждевременная звезда»

Николай Петрович Морозов — заметный в послевоенных сезонах торпедовец — заканчивал свою футбольную карьеру в клубе Василия Сталина ВВС. Ушёл туда вместе с одноклубником — легендарным вратарем Анатолием Акимовым.
У меня создаётся впечатление, что все, кто принял приглашение Василия Иосифовича — а ведь отказались перейти в его команду и дружившие с ним динамовцы Бесков и Якушин, не уговорил он и спартаковца Симоняна — и стал игроком ВВС, обрели организационные и карьерные навыки: не потерялись в дальнейшей жизни. Возможно, происходило это и оттого, что принимали приглашение люди зрелые, на сходе из большой игры, не столь и склонные к авантюризму, как могло бы на первый взгляд показаться. Переход в команду Василия Сталина в чём-то напоминал нынешние отъезды в заграничные клубы. Люди предпринимали самостоятельные ходы ради обеспечения себя на чёрный день, почти неминуемый для спортсмена.
Николай Петрович Морозов незаметно доиграл в команде ВВС — и в родном «Торпедо» появился как тренер — сменил уже тогда имевшего прочную репутацию Маслова. Он, будем думать, сам осознавал, что тренерским даром предшественника не обладает, но под его руководством поиграл, с программой «Деда» был хорошо знаком — и постарался реализовать свои организационные навыки. Плохого впечатления о себе не оставил, но, конечно, показался пресноватым в сравнении со сменившем его Бесковым, который жаждал перемен.
И всё же тренерский авторитет Николай Петрович приобрёл, если никого не шокировало решение выдвинуть его в сборную вместо Бескова, безвинно отстраненного за политическую подоплеку проигрыша испанцам в финале Кубка-64. Константин Иванович за два года работы — причем работы чрезвычайно впечатляющей, при том, что команду он готовил «на вырост», к Лондону — организовал сборную с наиболее перспективной игрой за всю историю. Составы, может быть, и в прежние годы были ничуть не слабее, в отдельных линиях, пожалуй, и посильнее. Но игры столь высоко — и, повторяю, с просматриваемой перспективой — поставленной никогда прежде, ни потом в отечественном футболе не было.

Морозов — умный и опытный человек — ничего ломать не стал. Сохранил, что только в силах было. Подошёл к дальнейшему комплектованию с большим пониманием. Но без прозрений Бескова, без новых его находок сборная СССР в развитии притормозилась. Тем не менее, порядок в её «доме» Николай Петрович поддерживал ревностно, язык общий с игроками нашёл. Вот только с протеже Бескова — Валерием Ворониным — вошёл в конфликт. И я не думаю, что в конфликте, случившемся накануне Лондона, стопроцентно неправ был Морозов. Он испугался вольницы, которую почувствовал в игроке, сумевшем и при Константине Ивановиче вести себя подчеркнуто самостоятельно, что высокопоставленному чиновнику Николаю Петровичу никак уж не могло понравиться. Морозов руководил всем футболом профсоюзов. И поговаривали, что Виктор Марьенко — его ставленник: он его поставил на «Торпедо», когда там начиналась после отставки Маслова тренерская чехарда…
При тренерстве Николая Морозова сборная СССР добилась наивысшего успеха в мировых чемпионатах — четвёртого места, награждаемого бронзовыми медалями. Но при советской власти места ниже первого — даже в тех жанрах, где мы и не могли претендовать на первенство, — сочувствия в идеологических структурах не встречали. И никто не удивился, когда прилежного труженика Морозова снова сменил великий тренер — на этот раз Михаил Иосифович Якушин.
А Морозов неожиданно — его выдвиженец Марьенко в двух подряд сезонах приводил команду на призовые места, а в сезоне шестьдесят шестого автозаводский клуб играл в финале Кубка с новым фаворитом советского футбола, киевским «Динамо» Маслова — возглавил «Торпедо».

…В сборной капитанскую повязку Валерий Воронин принял от Валентина Иванова после печально памятного матча с бразильцами (в официальных матчах за сборную СССР «Кузьма» больше не играл), — и до апреля шестьдесят шестого года, пока его расхождения с Морозовым не стали совсем уж очевидными, выводил главную команду на поле. Капитаном вместо него стал Альберт Шестернёв.
Повязку торпедовского капитана он, как само собой разумеющееся, надевал в тех случаях, когда Иванов не играл. И после проводов Иванова автоматически становился вожаком. В обошедшем спортивную печать снимке торжественного прощания с Ивановым-футболистом чествуемый Валентин Козьмич сидит у него на плечах, а рядом с широкой улыбкой, обращенной к лучшему из партнеров, шагает Стрельцов. Потом, в минуты недовольства Ивановым-тренером, Эдик ворчал, адресуясь к Воронину: «Вот посадил его на шею…»
К завершению сезона шестьдесят седьмого капитаном «Торпедо» стал положительный Виктор Шустиков — очень ровно и надёжно сыгравший за эту команду наибольшее количество матчей. Да и смешно бы выглядело, если бы капитаном команды оставался игрок, позволяющий себе в разгар сезона съездить в Сочи. Летом шестьдесят седьмого он ездил не с Посуэлло, а с красавицей-балериной. И на разнос Вольского на парткоме ответил: «А вы любили когда-нибудь, Аркадий Иванович?» Теперь бывший парторг ЦК со смехом вспоминает, как опешили все распекавшие футболиста. Ветеран журналистского цеха Юрий Ваньят не удержался от реплики: «Опомнись, Валерий!» На реплику следовало отвечать. Воронин пришёл в редакцию «Советского спорта». Ответ поручили написать Валерию Березовскому. Все футбольные журналисты негласно «принадлежат» той или иной команде. Правда, с введением должности пресс-атташе и гласно: как в последние два года Александр Львов «Спартаку». Но в шестидесятые такого рода принадлежность носила достаточно романтический характер. Березовский слыл «торпедовцем». В тот момент я тоже имел право считать себя причастным к спортивной журналистике — работал в редакции «Спорта», но не в футбольном отделе. И ревновал Воронина к Березовскому. Однако смешно бы мне было писать оправдательное письма в газету за Воронина…

Любой, знакомый с хроникой тех футбольных времен или заглянувший в справочники человек вправе обвинить меня в придирках, в подозрительном желании искать изъяны в блестящей биографии Валерия Воронина, относящейся к тому же сезону шестьдесят седьмого года. Скажем, к списку матчей сборной с её новым тренером Якушиным: Валерий играет в Глазго против шотландцев, в Ленинграде против сборной Мексики, едет со сборной в Париж, в Москве вносит свой вклад в трудную победу над австрийцами в отборочном матче к чемпионату Европы, правда, он пропускает товарищеский матч в честь шестидесятилетия Финского футбольного союза, но следующий отборочный матч с греками в Тбилиси играет, отборочный матч во Вроцлове против поляков играет и в Москве играет в ответном матче, пропускает в августе, сентябре, октябре встречи с финнами, швейцарами, болгарами, австрийцами, но до конца года сыграет ещё с греками, с англичанами в Лондоне и в Сантьяго со сборной Чили… Одиннадцать матчей в основном составе сборной страны.
У себя в клубе, как наиболее влиятельный и общественно активный игрок, он начинает кампанию за смену старшего тренера.

Валентин Иванов работает в тренерском штабе на ничего не значащей четвёртой штатной единице. Расшалившийся Щербаков даже как-то пошутил: «Кузьму чего бояться, он тренером станет нескоро». И — ошибается. Сильно ошибается. Именно Иванова Воронин, заручившийся поддержкой ведущих игроков, предлагает заводскому руководству сделать старшим тренером «Торпедо».
Я потом Воронину и в глаза говорил: «Ты затратил такую огромную энергию, чтобы снять Морозова и сделать тренером Валю, что на игры в завершении сезона тебя уже просто не хватило».
Но ведь оно внешне так и выглядело. Мы тогда и не пробовали себе представить, что творится у него на душе. Да и понимал ли он до конца сам себя — догадывался, что его гнетет?
С начала сезона шестьдесят восьмого года Воронин всё острее, всё болезненнее чувствовал однообразие своей футбольной жизни.
Он ведь привык мечтать о чем-то, для других несбыточном, оставаясь, однако, реалистом. И вот, как реалист, он ясно видел свое будущее — аварийщика в команде, которая на его веку уже никогда не будет укомплектована первоклассно… По результатам сезона шестьдесят седьмого игроком № 1 в стране признали теперь Эдуарда Стрельцова. Не буду утверждать, что Воронин ревновал к реанимированной славе Эдика. Сугубо домашний успех Стрельцова, упустившего всемирную судьбу, не прельщал всё-таки сумевшего приобрести европейскую известность Валерия… Но его могла раздражать разность положения в команде, а то и в футболе вообще? Эдик мог оставаться игроком настроения. Соскучившаяся по нему публика никогда не стала бы винить Стрельцова за поражения — он всё искупал обещанием зрелища. Воронин же зарекомендовал себя лидером в каждом матче — и ему ничего прощать не хотели.

Жалость к себе, незаслуженно (или несправедливо) обойденному признанием, доставшимся суперзвездам из свободных стран, толкала Воронина к щадящему режиму, в его годы крайне нежелательному. Я не согласен с бытовавшим мнением, что он стал, скажем, чаще или больше выпивать. Просто вино перестало быть для него весёлым.
У киевлян, занявших положение непременных соискателей чемпионского звания, главной звездой считался Анатолий Бышовец. Ровесник Беккенбауэра — то есть моложе Валерия на целых семь лет. И когда Воронину в матче с «Динамо» поручили Бышовца «разменять», он вдохновился поручением — и справился с ним. Но про совершенное им завтра же забыли — чемпионат продолжался. При всей растущей не по месяцам, а по матчам популярности Анатолия поединок с ним и в шутку нельзя было считать какой-то компенсацией за никогда не забываемую Валерием неудачу с Пеле.
…Вино перестало быть для него весёлым. И он ежедневно взбадривал себя массой ненужных встреч, ненужных передвижений на несчастливой для него машине. Иванов только иронизировал над количеством принимаемых Валерием на ночь таблеток от бессонницы.
Необычайное нервное возбуждение, несмотря на лошадиные дозы таблеток, кружение по городу ночи напролет, тайные и явные отлучки со сборов в Мячково и Вишняках, избранных базой Якушиным, невозможность сколько-нибудь долго пробыть в одной компании, терпеть одного собеседника — все встреченные люди вдруг стали действовать ему на нервы, и всё равно его непрерывно тянуло на люди…

Я отметил, что они со Стрельцовым в один год покинули сборную. Но покинули по-разному, в чем тоже сказалось их несходство в отношениях с футболом.
Воронин сыграл самый важный матч в сборной Якушина, а Стрельцов — нет…
Эдуард ещё в апреле своим обычным полушутливым тоном сказал Михаилу Иосифовичу: «Смотри, как бы я тебя не подвёл». Деликатность мешала ему, видимо, сказать о своём переутомлении.
Четвёртого мая играли в Будапеште с венграми — отборочный матч одной четвертой финала чемпионата Европы. И Стрельцов был никаким — мало, что всю игру простоял, но и в момент, когда верняковый мяч мог забить около ворот, неуклюже сложился и удар у него не вышел. Проиграли 0:2 — и в Москве, в ответной игре через неделю требовалось теперь забивать три безответных гола. Рассерженный на Эдуарда Якушин вообще «отцепил» его от сборной.
А матч одиннадцатого мая в Москве — шестьдесят седьмое выступление Валерия Воронина за сборную СССР — вошел в число наиболее памятных (забылось, что не выиграли чемпионат, а игра та в деталях встаёт в памяти и подробнейше описана журналистами). Выиграли, как и требовалось, со счетом 3:0.

Но мало кто знает о том, что историческому матчу предшествовало ЧП — и никак не местного значения, раз на карту ставился престиж страны.
Из Вишняков исчезли трое футболистов — и Воронин в том числе. Нарушение режима столь беспрецедентное, что Якушин с начальником команды Андреем Старостиным, когда штрафники прямо накануне матча явились (Воронин, оказалось, никуда и не уезжал, а на чердаке выпивал с кем-то из обслуживающего персонала), засомневались: а стоит ли сообщать наверх о случившемся? Если проиграют, неприятностей не миновать, вне зависимости от того, как вели себя лучшие игроки на сборе. Андрей Петрович, как неисправимый романтик, предположил, что виноватые захотят смыть вину кровью. И не ошибся. Сыграли на подъеме. Спад наступил через несколько дней. И способы борьбы с ним, предложенные Ворониным, на этот раз не нашли в Якушине никакого понимания. Он прогнал Валерия со сборов. И скорее всего зря — всё равно вряд ли отчисление было окончательным. Зная о дальнейшем, думаешь: уж лучше бы он оставался на сборах, под присмотром… Но и через годы Воронин на Якушина обиды не держал, да и Якушина, насколько знаю, совесть за тогдашнее решение не мучила. При мне — лет через пять — они встретились на малом стадионе «Динамо», на игре дублей, Воронин вместе с Численко сидели через ряд от Михаила Иосифовича, и Валерий сказал: «Привет от хулиганов», Якушин отечески им улыбнулся: «Взаимный — от бывшего…»
Из Вишняков он на такси помчался в Мячково — занять у буфетчицы денег и забрать свою машину.
Все в «Торпедо» как-то привыкли к его приездам-отъездам. И не сделали того, что следовало бы непременно сделать. Стрельцов потом говорил: знали бы, что он сразу же соберётся уезжать, отобрали бы ключи от машины. Налили бы ему водки — и уложили, когда выпьет, спать…
А так он покатил в Москву — появилась уважительная причина для совсем уж безудержных ночных забав.
Море горького вина — по колено знаменитых ног, в данном случае рекламирующих безысходность…
И в заключение — провал в глубокий, как обморок, сон. Сон за рулем «Волги» — и столкновение с автокраном на рассветном шоссе.
Искореженная машина потом долго валялась в Мячково, куда её зачем-то отбуксировали, травмируя воображение невольным воссозданием кошмарного рисунка катастрофы. Руль после удара пробил крышу.
Жизнь Воронину спасло незакрепленное — для любви в салоне автомобиля с дамой, своевременно с ним распрощавшейся, — сиденье.
Из клинической смерти врачи его вытащили, вряд ли задумываясь — им подобное и не положено по роду занятий, — на что обрекают пациента.

Навестивший Валерия в больнице Иванов не узнал его вначале. С койки, мимо которой он прошёл, Валентина Козьмича окликнул совершенно незнакомый человек…
Усилиями хирургов и стоматологов что-то, конечно, сделали для приближения к былому облику, но подбородку прежней формы не вернули. Срезанность подбородка и утрата медальных, монетных черт лица искажали внешность непоправимо, но живостью разговора и выражением глаз он в хорошие минуты напоминал себя прежнего — осенью он уже появился на людях. И пытался держаться браво.
Конечно, после тяжёлой мозговой травмы опасались за его рассудок. Когда лежал в больнице, навещавшим приятелям иногда казалось, что он заговаривается — просит, например, принести ему плавки: он на пляж собрался… И всё же внешне оклемался он быстрее, чем можно было предполагать. И, повторяю, не позволял себе уныния. Делал, во всяком случае, вид, что не отчаялся, что всё поправимо. Среди солнечных отпечатков осени шестьдесят восьмого года в памяти моей и день, когда мы мчимся вдоль Суворовского бульвара на машине моего приятеля Авдеенко, а из поравнявшейся с нами машины — приветственные сигналы и мы видим в ней смеющегося Воронина с женой Валей, а за рулем Рубен Петросов, чья мама делала Валерию новые челюсти. Мы останавливаемся — разговор о том, что они сейчас едут в институт физкультуры, который, наконец-то, у Воронина выдалось время закончить.
Tags: книга24
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments