chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Categories:

Станислав Говорухин «Чёрная кошка»

Первый раз я влюбился сильно, по-настоящему, очень рано. Я любовался ею, засыпая, думал о ней. Хотелось дотронуться до её полной груди, прижаться к тёплому животу.
Она была воспитательницей в нашем детском саду.
До шести с половиной лет, почти до школы, мама брала меня с собой в женскую баню. 42 год, война, маленький городок на Каме. О ванне, о душе там и не слышали.
Однажды мы её встретили в бане. Мама остановилась, заговорила с ней. Я деликатно отошел в сторонку. Понимал, что нехорошо, не положено, — но не мог оторвать глаз от её волшебного тела. У Зинаиды Серебряковой есть картина «В бане». Молодые женщины, красавицы, с упругими бедрами, длинными русыми волосами, с налитыми, чуть опущенными под своей тяжестью, грудями моются в бане. Чудо, как хороша, как притягательно красива эта картина!
Так, наверное, выглядели и эти две молодые женщины, полные сил, здоровья, ещё нерастраченной красоты. Моя любовь почувствовала недетский взгляд, прикрылась тазиком, который держала в руке. Да и мама что-то почувствовала.
Больше меня мама с собой в баню не брала.

Почти всё своё детство и юность я прожил в бараках. Было два счастливых года в маленьком городишке на Волге, а потом опять большой город, бараки. Помню, я уже в старшие классы ходил, а спал на полу, под столом. На столе — сестра, студентка университета. Маленькая, 12-метровая комнатка, и в ней — мать, бабушка, мы с сестрой, а за занавеской кашляет, умирает от чахотки мой дед.
У Высоцкого есть песня про «коммуналку»: «на тридцать восемь комнатов всего одна уборная»… А тут на девять бараков одна. Жуткое дело.

В бараках жили рабочие Казанского авиационного завода. Люди, в основном воевавшие, прошедшие убийственную войну.
Главным развлечением у нас, пацанов, была свалка. Высокие горы отходов из заводских цехов. Десятки или даже сотни тонн сверкающего великолепия. Блестящая стальная стружка, втулки, гайки, шайбы, болты, медные и алюминиевые пластины, разноцветная проволока и прочие детали. Часами бродили мы по металлическим склонам этих гор, отбирая всё, что радовало глаз и могло пригодиться в мальчишеском хозяйстве.
Жили в бараках по-разному. Бывало песни вместе поют, бывало ругаются.
Подперев бока, одна соседка кричит на другую, которая позволила неуместно отозваться о лучших достоинствах её супруга:
— Ах ты, сучка стрептоцитовая!.. Ты чо, пробовала?! А не пробовала, так и не говори… У мово Василия х… как деталь точёная!..
По праздникам иногда дрались.
Кто-то из поверженных, утирая красные сопли, грозит обидчику:
— У-у, демафродей!..
Кто этот загадочный Демафродей, я так в юности и не понял. Только через много лет догадался: Демафродей — это же гермафродит!
В соседнем бараке, в маленькой комнатушке, поселился новый сосед. Николай, демобилизованный старшина. Поступил слесарем на завод, учится в вечерней школе. Мы с ним сошлись. Я ему помогал с алгеброй и геометрией, он меня учил жизни.
Как-то зашёл участковый. Зайнулла, татарин.
— Мало-мало документы хочу посмотреть…
Николай только что вернулся с работы, голый по пояс — плещется под умывальником. Кивнул мне:
— Возьми там, в тумбочке…
Я выложил на стол паспорт, какие-то справки о ранениях, комсомольский билет, орденские книжки. Участковый начал с орденских книжек.
— Орден Красной Звезды… Карашо… Еще орден Красной Звезды… Карашо… Орден Славы… Медаль за Кониг… Кениг…
— Кенигсберг, — подсказал я.
Зайнулла поцокал языком:
— Ай, молодец! Смотри, еще орден Славы… А это?.. За взятие Берлина!.. Видел, какой герой у нас живет?!.
— Что ж ты никогда не рассказывал, что Берлин брал? — обиженно спросил я.
— А я и не брал его. На подступах ранило. Еще полгода после войны провалялся. Даже выпить за Победу не довелось…
Вот такой у меня появился товарищ. Сколько ему было тогда? Наверное, года двадцать два — двадцать три. Мне он казался старым.
Как-то я зашел к нему. Читает Горького.
— Вот решил всю классику одолеть. Начал с Горького. Один том в неделю. Значит, 30 недель. К концу года закончу. Видишь, уже четвертый том добиваю…
— А потом?
— Потом за другого писателя возьмусь…
— Это же невозможно! Вон, Лев Толстой девяносто томов накатал…
— Это для тебя, лентяя, невозможно, а в меня твой Лев Толстой пулей влетит…

Когда, наконец, нам дали комнату в коммуналке и мы переехали в новые хоромы, Николая я потерял. Интересно, что стало с ним. Кем он стал? Наверняка большим человеком.
Интересно бы узнать, дожил ли он до 90-х годов, до Большого Разочарования. Неужели тоже стал нищим, как и большинство его сверстников, таких же, как он, честных трудяг. Приспособиться к новым правилам жизни никто из них не смог.
Одно утешение: не дожил. Последнее его ранение было очень тяжёлым.

Время было бедное, но весёлое. К началу пятидесятых и голодухи уже такой не было, и из бараков начали переселять; понемножку, по одной, две семьи выдергивали из бараков и переселяли в новый кирпичный дом.
У нас, пацанов, развлечений было «выше крыши».
Зимой — каток, хоккей на замершем болоте, лыжи. Кино! По десять раз смотрели «Тарзана» или «Путешествие будет опасным» (знаменитый фильм Джона Форда «Дилижанс»). Откуда, спросите, деньги? По-разному бывало. То мать даст, то в «простенок» выиграешь, а то «протыришься» без билета.
Летом — футбол, волейбол, река Казанка, танцплощадка в парке культуры и отдыха. Ну мы, пацаны, конечно, только смотрели.

Когда, в начале 48 года, я появился в казанских бараках, я там оказался самым интеллигентным мальчиком. Со скрипочкой не ходил, но очень хорошо одевался — мать была портнихой. И ещё — запоем читал книжки. И, конечно же, сразу заслужил кличку «Еврей».
Кстати: к вопросу об антисемитизме в сталинской России. «Еврей» был синонимом слова «интеллигент». По крайней мере, так было у нас, на Средней Волге, в самом интернациональном регионе России — здесь живут татары, башкиры, мордва, коми, удмурты, чуваши, марийцы, русские… Если умный, с хорошими манерами, очки на носу, играет в шахматы и на скрипке, читает книжки, — значит еврей…
Уже взрослым человеком иду однажды светлым июньским вечером московскими улочками в районе Ордынки. Улицы совершенно пусты, стоят два мужика, чешут от безделья затылки, разговаривают:
— Смотри, Колян, еще только восемь часов, а уже — никого…
— Как жиды, в натуре!.. Заперлись дома, книжки читают…
Но вернемся в бараки, в конец сороковых.
Короче, стал я на некоторое время евреем, и конечно, моим сверстникам захотелось проверить, каковы мои физические данные. Пришлось отмахиваться. Хорошая получилась практика. Многажды пригодилась в жизни.
Как-то, будучи уже студентом первого курса университета, возвращаюсь ночью домой. Троллейбус полупустой — двенадцать часов ночи.
Два шпанистого вида парня — кепочки-шестиклинки, сапоги гармошкой с подвернутыми верхами — пристают к девушке. Пристают вяло, девушка им не нужна, сразу видно. Просто ищут приключений на свою задницу, им надо, чтобы кто-то заступился за нее, и вот тогда…
— Пацаны, — говорю, — оставьте девчонку в покое…
Тут же оставили, повернулись ко мне:
— Тебе чо, больше всех надо?
— Это твоя шмара, что ли?
— Нет.
— Хера ли тогда?..
— Слышь, Колян, студент нарывается…
— Придется поучить. Ты где сходишь?
— На «Восстания»…
— О, глянь, попутчик… И нам туда…
Стоим, ждем остановки. Присмотрелся я к ним. Хиловаты оба. В чистую драку вряд ли полезут. Значит, ножи… Ладно, в крайнем случае убегу. Стометровка у меня — 11,2 секунды. Хрен кто догонит.
Вдруг стоящий позади меня мужичонка лет сорока, по виду работяга, шепчет:
— Не дрейфь, парень, я с тобой сойду.
Думаю про себя: какая от него помощь? Только обуза… В случае крутого поворота и убежать не смогу…
— Остановка «Площадь Восстания», — объявляет водитель.
Сходим. Там у нас большая Доска почета стояла. Заходим за неё. Мужичонка куда-то исчез. «И слава богу!» — думаю.
Начался обычный в таких случаях базар — прелюдия к драке.
— Что ж ты, парень? Тебе это надо было?.. Молодой, красивый… Придется тебя ещё разукрасить…
Один уже заходит за спину. «Так, — думаю, — этого, который за спиной, надо вырубать первым…» Поворачиваюсь к противнику, а он, вижу, падает… Что такое?! Но думать некогда, повернулся к тому, что стоял передо мной, и кулак занёс… А он бежит… Чертовщина какая-то!
Снова поворачиваю голову назад — передо мной мужичонка из троллейбуса.
— Я ж тебе говорил, не дрейфь!
Иван Афанасьевич (так звали моего попутчика) тоже жил в наших бараках, работал на заводе. В этот раз он нёс с работы в авоське, завернутый в бумагу кусок точильного круга. Вот этой авоськой он и огрел моего противника по уху.
Мы наклонились к лежащему. Дышит.
— Вы чо, вы чо? — шепчет, — мы же пошутить хотели…
— Больше так не шути, мандюк, — сказал Иван Афанасьевич.
Мы с Иваном Афанасьевичем еще пару раз встречались в ночном троллейбусе. Увидев меня, он поднимал руку, сжатую в кулак, и приветствовал:
— Рот фронт! Но вот что удивительно! Живя в бараках, в нищете, испытывая на своей шкуре весь ужас социалистического быта, я иногда мысленно говорил себе: «Какое счастье, что я родился на нашей Советской родине, а не где-нибудь в Америке».
Tags: книга23
Subscribe

  • (no subject)

    Сказал сегодня С. по дороге в школу: «Ты ещё крепкий старик, Розенбом!», и вдруг понял, что эти слова ему ничего не говорят. А ведь было время, когда…

  • (no subject)

    Black - Wonderful Life

  • Михаил Ульянов «Работаю актёром»

    Чем сегодня может быть интересно и важно театральное решение роли Ричарда? Каков сегодня «основной руководящий тон» этой роли? После многих…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments