chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Category:

Рина Зелёная «Разрозненные страницы»

Когда мне выдавали новый паспорт, я посмотрела и не поверила своим глазам. Выяснилось, что там гораздо больше лет, чем я думала. Я этого не подозревала. Вообще я очень не люблю жить долго, меня это не увлекает. Я никогда не читаю журнал «Здоровье» и не смотрю на эту тему телевизионные передачи.
Я совершенно не знаю, что у человека находится внутри. Представление у меня с детства осталось такое: там, внутри, помещаются кишки, а чтобы человек не разваливался, вставлены кости.
Кто-нибудь подумает: ничего не болит, здоровая, как дуб, можно и не беспокоиться. Нет, не так. Вполне болею, не хуже других. Но до сегодняшнего дня думаю: молодость всё победит. И с тех пор, как меня открепили от поликлиники № 1, куда я всё-таки иногда заходила, больше не лечусь совсем: очень это сложно — записываться, сидеть в очереди (только так, всегда на общих основаниях) и терпеть, что люди из очереди, узнавая, рассматривают тебя подробно, как таракана.
Конечно, болела. Даже в больнице лежала. Давно, в трудные послевоенные годы. И дневник вела…

День первый
Смотрю через стекло на волю. Серое грязное небо. Льётся дождь. Это погода хочет меня утешить: всё равно, где быть в такой проливной дождь. Меня это не утешает, я люблю дождь.
Войдя сегодня в назначенную мне палату, не поверила своим глазам: я увидела, что дверь выходит на балкон. Такой благосклонности судьбы я не ожидала.
— Прикройте, пожалуйста, дверь и закройте форточку. — Это произносит худенькая блондиночка с детским личиком. Она сообщила, что у неё страшнейшая форма ревматизма: сырость и прохлада ей противопоказаны. Она объяснила мне, что из этой палаты её переведут, потому что у неё болезнь другого профиля.
Однако её не перевели, и вот мы живем с закрытой форточкой, не говоря уже о двери. Как только блондинка выходит в уборную, я опрометью кидаюсь, распахиваю всё, что можно, но тотчас закрываю, услышав, что она возвращается.
Мне дали пижаму. Здесь все: и мужчины и женщины — носят эту «национальную» одежду. Штаны мне длинны и широки — я держу их руками.
Все разговоры у новеньких, конечно, о болезнях: своих, чужих — разных. Некоторые фразы неповторимы и незабываемы:
— Вот уж правда: дома никогда и не вылечишься. Ведь дома то одно, то другое сделай. Да вы знаете, что такое дом? Это — вертеп.
Еда здесь производит несерьезное впечатление. Пока я ещё хожу есть в столовую (скоро буду лежать, и тогда придется есть в палате). Идёшь из столовой, а впечатление — как будто ел, как будто нет. Всё занимает 5–6 минут. Разговоры за столом о желудочном соке, об углеводах, о тонких зондах, о «микрах» (микроклизмах).
Со мною за столом сидит милейший человек. Тип лица как у актера Дмитрия Орлова, и голос как у него. С такой внешностью бывают и врачи, и бухгалтеры, и певцы. Он оказался машинистом. Я чем-то заслужила его доверие, и он начал очень подробно рассказывать мне обо всех изменениях техники современных паровозов, вникая во все тонкости малейших деталей. Я прямо не знала, что делать. Машинист говорил и говорил ровным тихим голосом. А обед коротенький, 5–6 минут, всё уже унесли, все ушли, а он говорит, что вместо двух эксцентриков сейчас ставят подвижной орбитный кривошип, что камень кулисы крепится иначе, не говоря уже о паре: перегретый пар давно уступил своё место… Мне было душно, кружилась голова, я не знала, что делать. Он говорил без пауз. Как встать? Как уйти?
Наконец я нашла крохотную щелочку между двумя словами и, как опытный стрелочник, в последнюю минуту перевела речь, как поезд, на другие рельсы и ушла.

День второй, третий и так далее…
Спала плохо от духоты, форточка закрыта.
Кажется мне, что я тут уже очень давно. Все стало знакомым, привычным.
Бедная, бедная клиника. Здесь всё такое бедное.
Этот дом когда-то выстроил для себя чаеторговец Высоцкий. Просторный особняк, с лестницами, переходами и закоулками. Ободранный фасад не сохранил «следов былой красоты», её, может быть, и не было никогда. Это, вероятно, конец прошлого века, безликое «шикарное» строение. Всё это когда-то было роскошью: дубовые резные панели в столовой с голландским камином и готическим окном; цветные стекла с рыцарями на белых лошадях в окнах вестибюля, откуда деревянная лестница с толстыми балясинами ведет на второй этаж, в залу, которая так причудливо раскрашена завхозом масляными красками, что о ней ничего нельзя сказать.
Конечно, может быть, ему тут было хорошо, чаеторговцу. А теперь несчастный двухэтажный особняк не может вместить всех больных. И перестраивать его не имеет смысла: строят новую современную клинику. Пока же здесь всё разваливается, да и средств, наверное, нет — война кончилась недавно. Кривые краны, треснутые раковины, умывальники, в которых долго стоит мутная вода. Где-то в подвале дымят и чадят колонки двух несчастных ванн. Всё не приспособлено, не рассчитано, случайно.
Пошла на рентген (заболел зуб под коронкой). Кабинет помещается в небольшой квадратной комнате — вероятно, это был будуар, о чём можно догадаться по лепнине: амуры и розы. Особенно нелепо среди рентгеновских установок и другой техники выглядит вычурный камин, который служит предметом восхищения персонала. Это замысловатое сооружение не только имеет обрамление из резного дерева с кронштейнами, профилями, колонками, но ближе к очагу отделано кафельными плитками с рисунками (по малиновому фону — грозди белых глициний). И завершение — мифологический гипсовый фриз с кентаврами, змеями, туниками и пр.
Я успела всё это рассмотреть, пока ждала очереди.

Вот тоже, между прочим, интересно: некоторые люди, осваивая новейшую технику, почти фантастическую, приобретая новые современные профессии, долго остаются до странности неинтеллигентными. Мне делала снимок кудлатая женщина, похожая на лифтершу:
— Сейчас сымем ваш зубик. Вот так. Головку положьте сюда, а ротом не двигайте.
Она засунула мне в рот точным и быстрым движением свою руку, пахнущую луком и посудой, и, вложив негатив, опустила над моим лицом какое-то непостижимое сооружение, с которым она обращалась быстро и фамильярно, как с коровой: что-то нажала, чем-то забурчала — и всё готово.
Иду к себе в палату мимо почти лысой волчьей головы, которая вделана в стенку против лестницы и удивленно смотрит на всё происходящее своими облезлыми глазами.

День пятый, шестой и так далее…
Сегодня к нам на балкон свалился от ветра огромный лист кровельного железа. Но он не мог никого убить, даже если бы и захотел. Железо настолько истлело, что стало как кружево.
1885 — написано на витраже. Вот с тех пор, очевидно, и не было ремонта.
Мой машинист, промолчав со вчерашнего чая, за обедом сказал, очевидно, продолжая свою вчерашнюю мысль:
— А кто говорит, что предела нету, тот лишь только трус. Если он говорит, что паровоз можно загружать составом без предела, тот человек если в хорошую погоду доведёт состав до места, то в бурю или пургу он убежит, и больше вы его не увидите. Потому что он трус. Машинисту когда положено являться? За час? Так. А я приходил когда? За два с половиной часа, вместе с кочегаром и помощником. Я сам все частя проверял. Я как его любил, как его берег, паровоз, больше, чем себя. Я чувствовал, когда ему тяжело, а когда легко, и хорошо ли это ему, что ему легко, или это ему плохо. Вот, допустим, так: он идёт под уклон со скоростью 45 километров… Когда ему пар убрать? Угадать надо, чтобы обрыва не было…
Хорошо, что меня завтра укладывают. Но всё равно я своего машиниста долго не забуду. Он хороший человек и так любит свою работу и говорит о ней, как будто произносит монолог из пьесы Сурова, у которого герои-рабочие говорят о своей профессии по полчаса.
Сегодня пришел профессор Г., ткнул кулаком меня два раза в живот, увидел, что у меня от этого лицо перекосилось, посмотрел на лечащего врача — они тут все молоденькие, выглядят девчонками — и сказал без всякого энтузиазма:
— Ну как? Вылечим? — и ушёл.
Как это всегда бывает, два человека, создавшие клинику, вылечившие от язвы неисчислимое количество народу, оказывается, сами болеют язвой всю жизнь. Это профессора П. и Г. Профессор Певзнер, чьим именем названа клиника, знаменитый Певзнер преспокойно жив и лечит здесь больных, а я-то думала, что нет его. А он иногда приезжает в клинику, ходит по палатам, всех ругает и сам смотрит больных. Сегодня Певзнер был в соседней палате, но до нас не дошел. Я очень хочу на него посмотреть, какой он. К нам он придет завтра.
Вдруг оказывается — здесь Б. Бабочкин. Понемногу у меня складывается мнение, что у всех людей язва.
Бабочкин в ужасе от убожества, бедности клиники, от серого белья, алюминиевых мисочек, кривых ложек, плохих постелей.
Бабочкин рассказывал о своей палате. Там разговорились двое «всезнающих» больных. Толковали об Америке. Один сообщил, что в Вашингтоне, например, каждую минуту происходят два убийства. Второй глубокомысленно осведомляется:
— Кто же убивает? Насколько мне известно, в Вашингтоне мало промышленных предприятий, но много учреждений и институтов. Кто же занимается преступной деятельностью?
Первый, нисколько не затрудняясь, отвечает:
— Очевидно, главным образом интеллигенция. Ну, и затем студенты.
Стояли с Бабочкиным у раскрытого окна в коридоре. Нежнорозовым светом окрашен небоскреб на Котельнической; Смоленский тоже виден, в дымке, а Университет совсем тает в синеве на горизонте.
Бабочкин никак не может успокоиться: когда он пришёл в палату после обеда, один дяденька ему и говорит:
— Ну, товарищ Бабочкин, давайте!
— Чего давать?
— Давайте рассказывайте анекдоты. Или изобразите что-нибудь.
Я его успокаивала, как могла, язве вредно, когда сердятся.
Потом решили сыграть хоть в шахматы. Искали-искали повсюду, наконец приносят какую-то несчастную истрепанную картонную доску с поломанными облезлыми фигурами — король уже ростом с пешку. Мы увлеклись игрой (играем оба одинаково плохо). Подходят несколько человек:
— Вы где шахматы взяли? Это наши!
— А мы думали — общественные.
— Нет, не общественные. Это мои собственные! — заявляет непривлекательный дядька.
Тогда Бабочкин, не говоря ни слова, смешал фигуры. А детина подумал и сказал:
— Да, впрочем, играйте. Мы всё равно пойдем сейчас козла сгоняем.
Сегодня утром я узнала, что Бабочкин убежал. Взял оделся и ушёл домой, совсем. А я нет. Я останусь тут. Я охвачена нездоровым желанием выздороветь во что бы то ни стало. Завтра будут брать желудочный сок, и небо мне обязательно покажется с овчинку.
Ну вот и всё. Завтра меня укладывают. Ещё только хочу записать про моего машиниста. Сегодня во время чая, когда я уже доедала последний из трех сухариков, он сказал:
— А огневые трубы устроены таким образом, что перегретый пар, попадая туда… — он очень подробно остановился на этом моменте и, желая, чтобы объяснение было более наглядным, взял в руки три чайные ложки, лежавшие перед каждым из нас, сложил в пальцах одну над другой и, поворачивая в руках, показал, каким образом должны быть спаяны огневые трубы, чтобы пар, проходя по ним, превращался в газ. Потом он закончил объяснение, посмотрел на ложки в своих руках и спросил, глядя серыми, маленькими, внимательными глазами:
— Какая же теперь чья ложка? — потом усмехнулся над самим собой и успокоился: — Да ведь они же все чистые, никто ещё не ел, — и положил ложки перед каждым из нас.
Ну вот, кажется, и всё. Да, еще вот что: профессор Певзнер вчера ночью умер.

Я вышла из клиники с той же язвой, как пришла, — оказывается, язвы на нервной почве очень трудно излечиваются.
Tags: книга22
Subscribe

  • (no subject)

    Вчера мне приснился сон. В нём при желании можно увидеть скрытую сексуальность. В этом сне я летом или ранней осенью стоял у железной дороги. Когда я…

  • (no subject)

    Вчера вечером, когда я спускался по эскалатору метро «Университет», радиоголос повторял: «Сотрудников полиции просим подойти ко второй платформе». Я…

  • (no subject)

    Защищавшие Белый дом в 1991 году привели к власти Путина. Некоторые считают, что любой новый человек будет лучше. А может так случиться, что времена…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments