chetvergvecher (chetvergvecher) wrote,
chetvergvecher
chetvergvecher

Category:

Рина Зелёная «Разрозненные страницы»

Понимаете, зрители думают, что в кино так: захотел — пошёл сниматься. Это, может быть, так. Но не для всех. И вот так получилось, что «Путёвка в жизнь» не стала для меня путёвкой в кино, и после длительного ожидания я подумала, что в кино никому не нужна — всех снимают, а я в театре. Потом, уже много лет спустя, обратили внимание, что я в кино хорошо играю. Я сама подумала — правда, хорошо (ведь в картине смотришь на себя со стороны, не как в театре, судишь себя как постороннего актера).
И вот что удивительно — все говорили: «Рина! Рина!», а снимали других актрис. Наверное, тогда надо было выйти замуж за какого-нибудь кинорежиссёра. Но мне это прямо не приходило в голову. Да и им, наверное, тоже. А все были друзья: Козинцев и Юткевич, Барнет и Пудовкин, и Кашеверова, и Михалковы — отец и сыновья.
Иногда при встрече со мною режиссёры и сценаристы, всплескивая руками, кричат:
— Ах, батюшки мои! Как же про вас забыли? Был чудный эпизод! Вы бы так прекрасно это сыграли!
Никита Михалков, например, однажды упал на колени посреди улицы перед Домом кино и закричал:
— Рина! Ты моя любимая, лучшая актриса!
Я сказала:
— Так дай мне роль какую-нибудь, самую плохую.
Он встал с колен, смеясь, обнял меня, поцеловал и поклялся в вечной любви.
И так всю жизнь. По всему по этому в моей работе в кино бывали огромные перерывы, если не считать какой-то полной белиберды, которую иногда предлагали.

Потом, как я уже рассказывала, пришлось мне писать сценарий о детях и для детей с Агнией Барто («Подкидыш»). Детских фильмов тогда почти не было. Детфильма (теперь Студия детских и юношеских фильмов) тоже не существовало. Долго делали. Однако денег нам почти не дали: как раз к этому времени выяснилось, что надо иметь договор. А у нас не было. Но сценарий приняли, и фильм поставили. Но об этом я уже говорила. Я только хочу вспомнить, что тут мне пришлось писать для себя роль в этой комедии — так было необходимо для картины. Роль получилась маленькая, но трудная. Вот идет этот фильм сорок лет, и люди смотрят, и мне киномеханики на периферии не раз говорили:
— Знаете, если не дают новых картин из Москвы, мы сразу показываем «Подкидыш» — и все довольны. У нас старых картин не любят, а тут все рады.
Вот какие интервалы бывали в моей киносудьбе. О «Подкидыше» тогда первую статью написал Виктор Шкловский, очень хвалил. Спасибо ему. Маленький эпизод в этом фильме я сыграла очень хорошо (говорю, как о чужом человеке), а мои «словечки» подхватили все, и до сих пор они ходят по людям: «Вот тоже пришла старушка, попросила воды напиться. Потом хватились — пианины нету».
Ну, уж тут, кажется, все увидели: хорошая комедийная актриса. Верно? И что же? Ничего. Опять огромный перерыв, пока А. Птушко не засунул меня в «Сказку о потерянном времени» Е. Шварца.
Потом Григорий Васильевич Александров повстречался мне на улице. Я у него сыграла в фильме «Весна», и эта малюсенькая роль была даже отмечена прессой. Я говорю Александрову, как будто шучу:
— Давайте мне роль в новой картине. Вы обещали.
Он отвечает:
— Нету ни одной женской роли.
Я говорю:
— Давайте мужскую.
Он отвечает:
— Её выбросили. Это роль парикмахера-гримёра.
Все-таки Григорий Васильевич прислал мне сценарий, и я сама написала роль гримерши (вместо гримера-мужчины). Она говорит Любови Орловой, то есть её героине: «Такие губы теперь не носят!»
Даже сегодня можно еще на эту роль улыбнуться. А тогда!
Вот, мои дорогие зрители, видите, как я жалуюсь. Если бы вы знали, как тяжко ждать. Сколько ещё? Жизнь же проходит. Когда придет кому-нибудь в голову, что тот или другой небольшой эпизод надо дать хорошему актёру! У нас совсем не считают, что маленькие роли должны делать обязательно хорошие актёры, а не кто попало.
Я даже просила таких людей, как Ростоцкий, Габрилович, Вайсфельд, не имеющих, правда, отношения к назначению на роли; объясняла директору Студии имени Горького Бритикову, что это бесхозяйственно — не занимать хороших актёров, и меня в том числе: это всё равно что прекрасно работающую кибернетическую машину выбросить на помойку, под снег. Все говорили:
— Да-да, Рина Васильевна! Что вы, Рина Васильевна! Вы же знаете, как вас ценят, как мы вас любим, как мы вами восхищаемся! Обязательно! Конечно!
И опять никогда не снимали. И я, глядя, как равнодушно раздаются маленькие эпизоды не тем актёрам, страдала, как голодный человек, видящий выброшенный и растоптанный хлеб. Я играла безотказно роли, где был десяток фраз, а иногда и несколько слов («Встреча на Эльбе», «Светлый путь»).
Я не потому страдала, что была «безработной» — у меня театр, концерты. И не в том дело, что это имело бы какой-то материальный смысл (маленькие роли никто из актёров играть не хочет, это очень невыгодно — отнимает много времени и сил). Я люблю кино больше всего на свете. Это удивительное, прекрасное искусство, великое и удивительное. Теперь появилось новое — телевидение. Ко мне там относятся очень внимательно, приглашают в программы. Но я редко соглашаюсь, хотя сознаю, что надо, необходимо соглашаться, я обязана: это начало нового искусства, того, что будет потом прекрасным и чего я уже не увижу. Но то, что пока сейчас там происходит, мне кажется не всегда точным и убедительным, а зачастую необыкновенно безвкусным. Разумеется, я выполняю их требования, это моя обязанность актёра. Но я никогда не могу быть уверенной, что из этого получится.
Ах, мое любимое кино! Сколько же барышень там снимается и даже красавиц! А мне так ничего и не удалось сделать. Нет, все-таки надо было выйти замуж за кинорежиссёра!
И вот в картине «Весна» (я уже начала об этом) мне удалось убедить Григория Васильевича Александрова разрешить мне сделать роль. Получилось хорошо, и до сих пор зрители смотрят этот эпизод и улыбаются.

Как закончить всю книгу, я ещё не выяснила. Но как только я написала свою жалобу, что мне не дают ролей в кино, и закончила эту главу, сразу раздался телефонный звонок из Ленинграда. Мне предложили принять участие в новой картине. Я, конечно, вместо того чтобы подумать или сделать вид, что мне это предложение безразлично, начала немедленно соглашаться на всё. А это значит: ездить в Ленинград по требованию, быть связанной с партнёрами, работающими, занятыми в театре. То есть, например, съёмка назначена на 12-е число, вы берёте билет и, прервав все дела в Москве, 11-го готовы к отъезду. Поезд — в 23 часа 55 минут. Но в этот же день, в два часа, раздаётся звонок из Ленинграда и вам сообщают, что съемка отменяется: кто-то заболел.
Надо срочно сдать билет. Это возможно. Но секретаря у меня нет. Надо самой произвести эту операцию. Потом надо возобновить все московские дела, отменённые три дня назад. Едва вы успеваете это сделать, утром на другой день звонок из Ленинграда: надо быть на «Ленфильме» 16-го. Значит, выезжать 15-го. Значит, надо купить билет и ехать скорее, отменив московские дела, даже самые необходимые. Наконец, всё это отменено, билет есть, и вы приезжаете в Ленинград 15-го, в восемь часов утра.
Тут вы узнаете, что ваша сцена не будет сниматься сегодня, что актера, с которым вы играете в этой сцене, заняли в Москве в спектакле (это вполне часто бывает — замена спектакля), что здесь, в Ленинграде, вы свободны.
Я так долго и длинно об этом рассказываю, но это такое ординарное дело. Так бывает. Это почти неизбежно. Однако такие перепады действуют на психику, хотя это неправильно: психику надо приспособить к своей работе. И я это сделаю. И если я от этого не помру, то еще напишу, как я снималась в новой картине. Хотя заранее тоже ничего говорить нельзя (актерское суеверие — если расскажешь, картину или тебя отменят или картину потом положат на полку), тем более что в данном случае картина телевизионная, в ней пять серий.
Меня привлекла идея автора сделать фильм о Шерлоке Холмсе. Просто удивила мысль, что после всех сименонов, «знатоков» и современных детективов можно вернуться к Конан Дойлю. Неужели автор угадал? Неужели зритель захочет увидеть наивность детективов, без садизма, секса и гангстеров?
Мы снимаемся в доме, построенном внутри павильона. Здесь улица, мостовая (отлитые из резины выпуклые булыжники, по которым едут лошади и фиакры). Я живу в доме 221 б на Бейкер-стрит. Внутри интерьеры начала века. Художник сделал это весьма интересно. Здесь целая квартира — столовая, спальня, деревянные лестницы с балюстрадами. Здесь комнаты мистера Холмса и мистера Ватсона, буфетная. Уют английского быта начала века. Моя роль — это отдельные реплики по всей картине. Моё присутствие тут так же необходимо, как часы в столовой или фигурные медные подсвечники. И я сама ощущаю себя не персонажем, а предметом, неотъемлемой частью этой обстановки.
Сегодня это время изображает кино всего мира. Италия, Япония, Франция — все схватились за эту моду. И мы не отстанем.
Камин пылает, Холмс (В. Ливанов) сидит в вольтеровском кресле. В углу на полу стоят большие старинные часы, на стенах старые гравюры с видами Лондона, в витринках под стеклом — коллекции бабочек.
Я — квартирная хозяйка и экономка Шерлока Холмса. Меня затягивают в корсет в восемь часов утра, так что дышать уже почти нельзя. Но это ерунда, всё можно, и будешь дышать всю смену, как миленькая. На мне длинное платье по моде того времени, широкий кожаный пояс с кошелечком на нём и связкой ключей. Парикмахер Люся сделала мне очаровательную прическу. Волосы когда-то блондинки, а теперь седой дамы, легкие и пушистые, уложены просто и замысловато.
Съёмка еще не началась. Устанавливают свет. Я разгуливаю по своим комнатам, стою на маленьком балкончике, у лесенки, десять ступенек которой ведут в столовую. Невольно любуюсь интерьером своей столовой. Большой овальный стол покрыт узорчатой тканой скатертью. Стулья старые (чиппендейл, что ли?). Перед камином удивительный экран. Это невысокая трехстворчатая ширма красного дерева, в которую вставлены толстые бемские стеклышки с фасетками, в медной оправе. Почему-то стекло хорошо защищает от огня, и в то же время видишь пламя камина. Народу в столовой сейчас много, каждый занят своим делом: рабочий вешает барометр, костюмер застегивает высокую, под горло, жилетку мистеру Ватсону (В. Соломин); гримёр причёсывает мистера Холмса, который, не обращая на это внимания, повторяет роль. Ставят мебель. Негромкий говор, вопросы по делу, замечания, просьбы. А над всем этим громкие голоса — указания осветителям. Слышу их только я и запоминаю…
Когда от осветительных приборов в комнате становится нечем дышать, я выхожу в маленькую прихожую, где вижу распахнутое окно на улицу и кресло перед ним. И я поддаюсь иллюзии, опускаюсь в кресло у раскрытого окна, чтобы подышать «свежим» воздухом, и тут же вижу установленный за окном огнедышащий «Марс» (осветительный прибор): окно открыто в павильон, а прибор с особым фильтром заливает комнату закатным солнечным светом.
— Рине Васильевне приготовиться!
Я вхожу в столовую:
— Ужасное преступление на Брикстоун Роуд, сэр! — говорю я и кладу на стол свежие газеты, даже «Times» того времени (бывало и так в истории киносъёмок, что ОТК на просмотре в руках чиновника чеховского времени мог рассмотреть «Комсомольскую правду»).
Tags: книга22
Subscribe

  • (no subject)

    Здесь мерилом работы считают усталость Ознакомился с двумя форумскими обсуждениями. В одном из них настойчиво говорят, что Александр Мелентьевич…

  • Про Ремарка

    Читаю почему-то ранее незнакомый мне роман горячо любимого мной писателя Ремарка. И вот там главный герой, вынужденный эмигрант, встречает на своём…

  • «Волшебная лампа Аладдина» (окончание)

    Книга-фильм. Сценаристы Виктор Виткович, Григорий Ягдфельд. Режиссёр Борис Рыцарев, звукооператор Станислав Гурин. Художник Константин Загорский,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments